в  защиту  политзаключенных
«For Will to Freedom!»
против  политических  репрессий
«Наша воля к победе не должна иметь границ,
пока мы в неволе...»
«ЗА ВОЛЮ!»-в защиту политзаключённых-против политических репрессий
События   |   Публикации   |   Подшивка газеты   |   Авторы   |   Рубрики   |   Newspaper in English
 Практическая информация    Воскресенье, 19 ноября 2017, 07:14 
Главная
  • Узники режима
  • Практическая информация
  • Кто был
  • ЗэКаТворчество
  • Книга - лучший подарок
  • Фото
  • Гостевая книга
  • Помощь юриста на сайте
  • Ссылки

  •  
    от Flexum.ru

    Подписка на рассылку:
     
     
    Голосование

    17-02-2008

    Бутырка, Матроска, далее везде...

    для печати  


    От сумы и от тюрьмы не зарекайся - кажется, такая пословица есть только в русском языке. Во всяком случае, для России она справедлива, как ни для какой другой страны. Поэтому знать, как живет российская тюрьма, какие в ней царят законы, порядки и нравы, не просто интересно. Это полезно всем. Журналистка Юлия Пелехова провела в заключении два года, получив по первому приговору семь с половиной лет тюрьмы. В результате приговор был отменен и назначен новый, по которому срок наказания заменен на условный. Но два года тюрьмы из жизни не вычеркнешь Россия занимает третье место в мире по количеству заключенных. Сейчас в нашей стране сидит более 763 тысяч человек. На форумах в Интернете спорят - больше в стране сейчас заключенных, чем во времена ГУЛАГа?

    "Министр юстиции Юрий Чайка, в чьем ведении находится и Федеральная служба исполнения наказаний (ФСИН), и вообще вся пенитенциарная система, на одном из последних брифингов назвал Россию «тюремным государством».

    Чтобы не слишком шокировать общественность, шедший по НТВ в прайм-тайм сериал «Зона» убрали подальше от глаз, в глухое дневное или позднее вечернее время. Как человек, имеющий недавний опыт этой самой «зоны», а точнее, тюрьмы, могу свидетельствовать: своей пронзительной достоверностью «Зона» бьет наотмашь. И это страшно.

    Первая «казенка»

    Правило для новичков. При входе в камеру, когда тебя только что подняли со «сборки», надо остановиться у «тормозов» на пятачке, сложить матрас и всю «казенку» и ждать, когда подойдет кто-то из старших. Они примут, объяснят все и покажут место.

    О терминах. А точнее, о тюремном жаргоне. Не путайте его с «феней» и тому подобным. Тюремные термины это язык, которым начинаешь с легкостью пользоваться через три-четыре месяца и который, прямо в соответствии с утверждением Бодуэна де Куртене, «очерчивает круг». Круг твоего маленького мирка, в котором пропадают звуки и события мира большого, а всякая доступная мелочь приобретает огромное значение. Так, входную дверь в своей квартире «тормозами» не назовешь, а вот в камере - да. Потому что это тормоз перед выходом на волю. Ворота на въезде в тюрьму - это тоже «тормоза». А вот в комнату следственной части, где тебя дожидается адвокат, - ведет дверь. Почувствуйте разницу.
    «Сборка» - это камеры в тюремном полуподвале, на нулевом этаже, куда сначала помещают, как в карантин, всех «свежепойманных». Там несколько дней дожидаешься оформления, когда тебя фотографируют с табличкой «фас» и «профиль», берут отпечатки пальцев (краска потом не оттирается, только хозяйственное мыло помогает), делают анализы и распределяют к «оперу». Он, а точнее, она, и назначит тебя потом в камеру, в соответствии с твоей уголовной статьей и прочими соображениями. Вообще «экономические» статьи положено содержать отдельно от «тяжелых» или «наркотических». Но на практике это правило соблюдается не всегда, так что публика в камере может попасться весьма разношерстная.

    Там же, на «сборке», тебе выдадут и первую «казенку» - тощий матрасик, алюминиевую кружку, ложку. Хорошо, если достанется с черенком, а не куцый огрызок с черпачком. (Черенок отламывается операми, еси из ложки сделали заточку). Ну, и подушку, тонкое, синего цвета одеяло, кусок вафельного полотенца, наволочку и две простыни. Простыни могут быть рваные, в заплатках и не по размеру короткие. На «сборке» белье всегда выдается почему-то такое. Ничего, потом, при первой же еженедельной смене белья в камере, поменяете на более приличное.

    «Казенку» надо беречь, поскольку она предъявляется и сдается на хранение при каждом выезде в суд. И вообще алюминиевая кружка и ложка - это ваша первая и единственная «легальная» посуда. Под первое блюдо баландерша еще выдаст «шлёнку» - миску. Тоже алюминиевую. (После обеда сдается). А второе, или там деликатес, вроде круто соленых зеленых помидоров, во что брать будете?

    «Пятаком» называется площадка в камере перед «тормозами», где не стоит двойная шконка. (Надо ли объяснять, что такое шконка? Койкой это сооружение можно назвать с большой натяжкой.) Но это не во всех камерах. Есть такие, где шконка (или шконарь) стоит прямо напротив «тормозов», и, когда входишь, упираешься прямо в нее, поскольку по полуметровому проходу между первым рядом шконок и стенкой постоянно кто-то снует и загораживать его нельзя.

    Еще в камере есть «поляна». Это, как правило, довольно престижное место в одном из углов, где стоят четыре не двухъярусные, а одинарные шконки. Там больше воздуха и не такая толчея. Как правило, там располагаются «старшие» камеры.

    «Старшей» на женском централе можно стать отнюдь не по возрасту или каким-то криминальным заслугам. Старшинство определяется, совсем как в армии, исключительно стажем пребывания. Иной раз можно наблюдать, как старшей в камере выступает девчонка, заехавшая в тюрьму сразу после своего совершеннолетия. Поскольку это единственный «старосид» среди «зайчиков свежепойманных». Я к концу своего двухлетнего пребывания на «шестерке» пользовалась уже изрядными привилегиями по сравнению с «молодняком».

    Конечно, если человек тяжело болен, или после операции, или возраст уже изрядный (в моей камере сидела 83-летняя бабуля), то на верхний этаж его никто загонять не будет. «Старшая» камеры поднимет туда кого-то из «молодняка». Но, как правило, верхний этаж это удел всех вновь прибывших. Только потом, как подойдет стаж, спустишься на более удобное место.

    Сроком отсидки вообще определяется многое. Кроме места в камере - место за столом на кухне, в строю при проверке, право участия в камерных вече, очередь в душ, возможность пренебрегать обязательной прогулкой и даже, пардон, порядок пользования унитазами в туалете. На крайний унитаз, у стенки, ходят «старшие». Но этому, кроме дедовщины, есть и логическое объяснение. Результаты анализов на ВИЧ и венерические заболевания у новичков приходят через несколько месяцев, и своим ослабленным после долгой отсидки иммунитетом рисковать не хочется.

    Кстати, отхожее место во всех тюрьмах именуется «дальняк».

    «Шестерка» и другие

    «На Шоссейной девять два стоит женская тюрьма…» (из местной лирики). «Шестерка», официально - Шестой централ, ИЗ 77/6, что в Печатниках, считается в Москве, да и не только в Москве, образцово-показательным и сравнительно новым. «Шестерка» - обязательный пункт в программе пребывания в Москве различных международных комиссий. Утверждают, что «шестерка» проходит по самой нижней границе европейских стандартов тюрем. Интересно, каким своим боком она по этой границе проходит? Тем, что, в отличие от других централов, количество постояльцев в камере почти всегда соответствует количеству спальных мест? Перегруженность мужских централов, когда в камере на 24 шконки содержатся по семьдесят человек, уже стала обыденностью.

    Преобразована тюрьма из бывшего женского ЛТП - лечебно-трудового профилактория, кто не знает. Были при социализме такие вытрезвительно-оздоровительные заведения тюремного типа. Большой переделки и не понадобилось, судя по всему. Забавно было видеть в качестве черновиков у работников СИЗО старые бланки ЛТП с текстом - «сообщить по месту работы». А еще раньше на этом месте, по разным рассказам, было монастырское кладбище. Так что с полтергейстом и прочими «барабашками» в тюрьме все нормально. В том смысле, что они здесь есть. Как дополнительное испытание для перегруженной кошмаром происходящего психики.

    Вообще тюрем, то есть централов, в Москве девять. Централы - это СИЗО, следственные изоляторы. Не путать с ИВС - изоляторами временного содержания, которые имеются при всех окружных УВД Москвы. Те находятся в ведении МВД, тогда как СИЗО это вотчина Минюста. СИЗО иногда еще называют ИЗ - исправительное заведение.

    Первый, самый старый в Москве и самый знаменитый изолятор - «Матроска», тюрьма на улице Матросская Тишина. Помню, как-то раз, еще «на воле», разыскивала какой-то адрес в тех краях, ориентиром для чего должна была служить тюрьма. Один из встреченных мной на вопрос грустно отозвался: «А я ее снаружи-то и не видел». У меня тогда слов для ответа не нашлось. Потом, уже наблюдая «вольный» пейзаж из окна коридора «больнички» на «Матроске», я гадала, узнаю ли это место снаружи? Кроме своих размеров - а в СИЗО №1 сидит, по разным данным, от десяти до пятнадцати тысяч человек, - «Матроска» поразила меня разветвленной системой подземных переходов, соединяющих все корпуса. В них с ловкостью опытного диггера ориентируются гремящие связками ключей «дежуры», или «вертухаи». Кстати, женский род от последнего слова - «вертушка». Так их зовут на «шестерке».

    Кроме единственной на все тюрьмы Москвы больнички (о тюремной медицине - потом), «Матроска» знаменита также и своим фээсбэшным корпусом 99/1, где содержался Ходорковский и где сейчас сидит юрист ЮКОСа Светлана Бахмина. Чтобы ей, очевидно, не было скучно, осенью 2005 года туда вместе с ней отправили еще восьмерых женщин с «шестерки», разбавив таким образом чисто мужской контингент «Матроски». Забавно, но рассказывают, что начальник спецкорпуса Иван Прокопенко, милый интеллигентный человек, который по своему статусу, как утверждают, подчиняется даже не московскому, а центральному ФСИНу, был сначала даже несколько обескуражен особой спецификой содержания женщин-заключенных, проявляющейся, кроме прочего, в повышенной скандальности. Как отмечают все, порядки в спецкорпусе гораздо строже не только что всех московских тюрем, но даже и славящейся своей жесткой дисциплиной женской «шестерки».

    СИЗО №2 - «Бутырка». Женщины там только в «дурке», то есть психиатрическом стационаре. Раньше был отдельно стоящий корпус «Кошкин дом», там работали даже некоторые из «вертушек» с «шестерки». Потом, с открытием Печатников, «Кошкин дом», к огорчению всех остальных арестантов мужского пола, перевели туда. Принцип распределения заключенных на отсидку в «Матроску» или «Бутырку» неизвестен, но на знаменитых сидельцев «Бутырка» побогаче будет. В частности, именно на «Бутырке» сидели некоторые герои моих прошлых публикаций. А также, думаю, будущих.

    На третьем централе, «Красной Пресне», много бээсников, так называют бывших сотрудников правоохранительных органов, которых, по правилам, нельзя держать вместе с остальными заключенными. Кроме того, «Пресня» выполняет роль пересылки, где собираются этапы перед отправкой на зону.

    Четвертым изолятором считается тот самый спецблок «Матроски».

    На «пятерке», что в районе «Войковской», в основном содержатся малолетки, то есть арестанты от четырнадцати, когда наступает уголовная ответственность по тяжким и особо тяжким преступлениям, и до восемнадцати лет.

    «Шестерка» женская, хотя с сентября 2004 года есть несколько «бээсных» мужских камер. «Семерка» - в Медведкове. «Медведь» считается самой комфортабельной по условиям тюрьмой, поскольку она самая последняя по времени постройки.

    На месте восьмого изолятора города Москвы почему-то значится ИВС (изолятор временного содержания) ГУВД г. Москвы, с соответствующим адресом: Петровка, 38. С пребыванием на Петровке в первые несколько дней после ареста у меня связаны самые жуткие воспоминания.

    Девятый изолятор Москвы - Капотня, это в основном пересылка для нелегальных иммигрантов и прочей шушеры. Впрочем, перечисленное назначение каждой из тюрем весьма условно и строго не соблюдается.
    Элитное Лефортово

    В Москве есть еще и изолятор «Лефортово». До недавнего времени он относился к ведению ФСБ, однако осенью 2005 года был передан Минюсту. По условиям содержания, по отношению к заключенным «Лефортово» считался едва ли не самым элитным. Может быть потому, что по специфике этого ведомства среди сотрудников «Лефортова» не было и нет откровенных негодяев, вымещающих свои комплексы на заключенных. Да и расходы на содержание узников заложены не в пример выше прочих мест заключения. Неизвестно, сохранятся ли они теперь, после уравнивания статуса «Лефортова» с другими изоляторами Москвы. Но до недавнего времени попасть «на рабочку» в «Лефортово» среди осужденных с шестого централа считалось большой удачей. Но критерии отбора были достаточно жесткими.

    В «Лефортове» существовали и женские камеры. Туда попадали в основном те, чьи дела проходили по ведомству ФСБ. Например, первая известная чеченская террористка Зарема Мужихоева, отказавшаяся совершать теракт и все равно осужденная на двадцать лет. В назидание другим, наверное. Чтобы не смели отказываться убивать и не приходили с повинной. Зарему я видела потом у нас на «шестерке», когда она ждала этапа в Чечню, чтобы давать там показания по Беслану. Вторая не менее знаменитая чеченка, Зара Муртазалиева, которой приписывают попытку взрыва в торговом комплексе на Манежной, сначала сидела в Печатниках, ИЗ 77/6, и только потом была переведена в «Лефортово». Вообще, между «шестеркой» и «Лефортовом» шла постоянно какая-то непонятная циркуляция заключенных женщин, связанная то ли с ремонтом «Лефортова», то ли с прихотями следователей. Так, в мою камеру вдруг завели молдаванку из «Лефортова», попавшуюся на границе при попытке выехать в Италию на работу с фальшивым паспортом. Ее депортировали из итальянского аэропорта. Статья 327 УК РФ («Подделка, изготовление или сбыт поддельных документов, государственных наград, штампов, печатей, бланков»), даже в своей части третьей («Использование заведомо подложного документа») достаточно легкая, и суды за нее, как правило, дают стандартные полгода лишения свободы. Из этих полугода молдаванка четыре месяца просидела в «Лефортове», а потом, когда до суда оставался месяц, ее почему-то перебросили на «шестерку».

    Другая девочка из «Лефортова», «великая контрабандистка Лиля», как она сама себя называла, была, по мнению следователей, виновата в том, что, работая секретаршей, заполняла на компьютере таможенные декларации. Фирма, где она работала, нахимичила что-то с двумя грузовыми бортами в Шереметьеве, в результате чего груз на миллионы долларов испарился. А в тот день была вообще не ее смена. Но, придя на допрос в качестве свидетеля, Лиля уехала с него в «автозаке» уже арестованной подозреваемой. В нарядном голубом пальто, поскольку после допроса Лиля договорилась идти устраиваться на работу в другую фирму. Этого милого ребенка, искренне пытавшегося понять, за что же она должна сидеть в тюрьме, перебрасывали, непонятно по каким соображениям, из «Лефортова» в Печатники и обратно несколько раз, и последнее письмо я получила от нее в «шестерке» именно из «Лефортова». Удивительно, но переписка между централами в Москве вообще запрещена (как и между зонами тоже), и единственное исключение делается для бывшего изолятора ФСБ.

    Практически все, рассказывавшие про «Лефортово», отмечают корректность и вежливость охраны, хорошее питание, библиотеку, медицинское обслуживание, отсутствие обычных тюремных прелестей вроде долгого изнурительного ожидания на «сборке» при выезде в суд и после возвращения, такого же выматывающего ожидания, пока поднимут в камеру. Со скрежетом зубовным я смотрела в фильме о Матиасе Русте, который провел в «Лефортове» неполный год, как ему выделили место для гуляния в тюремном скверике. О том, чтобы потрогать за ветку деревце на «шестерке» или просто посидеть на траве, только мечтаешь. Чтобы в камере было что-то зеленое среди бетона и железок, я ставила в стаканчике проращиваться лук и чеснок, хотя есть эти стрелки потом было неохота.

    Правда, в «Лефортове» существуют и свои «но» в виде очень жесткого выполнения тюремных правил. Например, изоляция в «Лефортове» очень строгая, и узнать, кто сидит в соседней камере (а в других централах все знают про всех), вам вряд ли удастся. Не удастся вам и «откосить» от обязательной ежедневной прогулки. Но при этом, если вы больны, врач придет сразу же, и тогда выгонять вас на мороз (как это иногда случалось у нас) никто не будет.

    Если честно, то я пыталась договориться с приходившими ко мне на «шестерку» фээсбэшниками о том, что если мне и придется отбывать реальный срок, делать это на лефортовской «рабочке». Хотя реально при этом осознавала, что при такой неуемной профессиональной любознательности мне это вряд ли светит.

    Во всем Падва виноват

    В шесть часов утра в камере зажигается свет. Надо быстро встать, одеться и заправить шконку «по белому». Это когда края простыни заворачиваются сверху на сложенное вдвое одеяло. Потом можно чем-нибудь - например, пальто - укрыться и завалиться опять - до полвосьмого, восьми. Если только по тюрьме с очередным рейдом по контролю за дисциплиной не ходит кто-то из начальства. Тогда за сон после подъема и уж тем более за незаправленное «спальное место» можно запросто схлопотать выговор. У меня такой один есть. Выговор это реальное отодвигание возможности выхода по УДО (условно-досрочное освобождение). Это слово, как и другое, сладостное для всех заключенных, «амнистия», относится к священным понятиям. Это заветная мечта, а также морковка у тебя перед носом и рычаг управления для администрации исправительных заведений: будешь себя плохо вести, не будет тебе ни УДО, ни амнистии. Неважно, что государство на эту амнистию и так уже «забило». Слухи о том, что она вот-вот состоится, постоянно циркулируют в арестантской среде. Даже называют реальные даты. То, что эти слухи активно поддерживаются руководством СИЗО, вполне объяснимо. Оперативники даже приносили в камеру распечатки проектов амнистий из Интернета. Кто-то, начинавший свою карьеру вертухаем еще на «Бутырке», рассказывал о «золотой» амнистии 1994 года, когда на волю ушли все, кроме злостных нарушителей. Я встречала в тюрьме женщин, «переживших» амнистию 2000 года. Так их интересовал вопрос: а можно быть дважды амнистированным?

    Любое упоминание об амнистии по телевидению - будь это хоть амнистия в Бангладеш, хоть налоговая амнистия капиталов, хоть высказывание правозащитников о том, что все цивилизованные страны к инаугурации президента такую амнистию устраивают, - вызывает в камере вой восторга. Ведь если говорят, значит, вот оно, вот-вот будет! Иначе бы не говорили. Морально готовят, стало быть. О том, какие ожидания были перед 60-летием Победы 9 мая 2005 года, и говорить нечего. Ведь к 55-летию амнистия была. И большая. Так что уж сейчас иной, кроме как «золотой», и ждать нечего. А это значит, что могут быть амнистированы те, кто получил сроки до десяти лет включительно, или им значительно эти сроки скостят. Ну а женщин, да тем более с детьми, это уж почти всех непременно коснется!

    Цифра 246 - столько человек было реально амнистировано в честь 60-летия Победы - в комментариях не нуждается. А снижение рейтинга доверия - а точнее, его полное обнуление - по отношению к политике правительства и президента страны среди этого, то есть тюремного, электората, я думаю, власть мало заботит.

    Самое удивительное, что после столь жестокого облома всех ожиданий слухи об амнистии еще продолжают циркулировать. Более того: в провале амнистии ко Дню Победы некоторые даже склонны были винить адвоката Михаила Ходорковского Генриха Падву, который озвучил в одном из своих телевизионных интервью надежду на то, что его подзащитный будет непременно в этом году, в связи с такой славной датой, амнистирован. О нелюбви президента страны к этому конкретно взятому олигарху известно всем, вот Путин амнистию и зарубил. А теперь, когда Ходорковский уже на зоне, Путин непременно сделает другую, специально для женщин. Интересно, а со Светланой Бахминой тогда что делать?

    Считаем заново!

    Вообще опытные сидевшие люди, как, например, знаменитая «властилина» Валентина Соловьева, с которой мне также довелось побыть вместе в одной камере, утверждают: в тюрьме, чтобы не впадать в тоску от бесконечности ожидания и черных мыслей, надо жить маленькими отрезками времени. Например, утром встали, ждем проверку. Она с 8.00 до 8.30. Проверка это когда весь наличный состав камеры выгоняется на «продол» - коридор перед камерами. Этимология этого термина мне не ясна, но, скорее всего, он пришел из украинского. На продоле «общак» - то есть большая камера на 42 или 44 места (в зависимости от наличие шконки на «пятаке») строится в ряд по двое. У старших - место в начале строя. «Свежие» бегут в самый конец, дальше от камеры. «Дежурный по продолу» должен доложить смене «вертушек» во главе с корпусной количество человек в камере и отрапортовать, что все в порядке. В «подследах» - камерах, где сидят подследственные, - количество людей меняется редко. В «осужденках» же, то есть камерах, куда переводят после вынесения приговора по делу или куда заводят взятых под стражу в зале суда после оглашения приговора, движение, «движуха» очень большая. Вчера троих «заказали» на этап, ночью завели двоих «судовых» (после осуждения) еще под утро завели трех «транзитников» (транзитом на зону из других тюрем или же тех, кто приехал из регионов на «верховку» - кассацию в Верховном суде): так это у нас сколько получается? Было 48 («осужденки» на шестом централе единственно перегруженные, хотя не критически, камеры), а теперь? Пятьдесят? «Неверно!» - развлекаясь, кричит дежурная. Считаем заново!

    Наконец цифры у нее в отчете и после подсчета наличного состава «хаты» сошлись, можно заходить «домой» и завтракать. В кружки втыкаются кипятильники. Сначала розетки занимают старшие. Потом в порядке живой очереди.

    После завтрака день также разбит на малые фрагменты. Постирать (если подошла твоя очередь и есть свободные веревки). Просмотр сериала. Кроссворды. Японские - на вес золота, разгаданные даже перерисовывают по цифрам. Книжки. Хотя с хорошими - трудно, из-за весьма специфического отношения к чтению заключенных библиотекарши с «шестерки». Потом прогулка. Если сидишь до трех месяцев (или до полугода - где как), одеваешься потеплее и идешь в обязательном порядке. Если «старосид» - остаешься и наслаждаешься наступившей в камере тишиной. Потому что прогулка большого разнообразия в жизнь не вносит: это выход в такой же, как камера, запертый маленький дворик с сеткой вместо крыши. Свежий воздух тут же «компенсируется» многочисленными зажженными сигаретами. Единственное развлечение - записи на лавках и двери, в которых всякие приветы, а с появлением мужчин - и сопливо-любовная чушь. Встречаются и «наезды», разоблачающие кого-то из «стукачей». Впрочем, это может быть и обычное бабское сведение счетов.

    Потом обед. К нему надо подготовиться. О качестве тюремной кухни можно поговорить отдельно. Могу сказать, что даже мне, получавшей регулярные передачи «с воли», по выходе из тюрьмы врачи поставили диагноз: сильный авитаминоз и анемия. Не представляю, что происходит в организме тех, кто сидит на «голой баланде».

    После обеда все опять по кругу: сериалы, походы «в гости» на соседние шконки с женскими выплакиваниями в платочек, вязание - для тех, кто раздобыл, что распустить на нитки и из чего сделать спицы или крючок, - игры в кости или бесконечное гадание на запрещенных самодельных картах. Ожидание адвоката. Ожидание письма из дома, передачи, «медицинской» или иной бандероли. Ожидание ответа на жалобу в прокуратуру. Ожидание это основное занятие в тюрьме, хорошо тренирующее и терпение, и выдержку, и - у кого оно есть - христианское смирение. У меня с этим всегда было плохо. Последняя точка в дне - вечерняя проверка, тоже в промежуток с восьми до полдевятого. Вечерний сериал. В десять гасят свет. Старосиды могут, если смена дежурных хорошая и разрешит, посмотреть на кухне телевизор. Отбой.

    Чехлы для «Снежной королевы»

    Шестой централ рассчитан примерно на тысячу посадочных мест. Это по моим подсчетам. Ведь количество заключенных в тюрьме - страшная военная тайна, тщательно оберегаемая от арестантов. Но примерно тысяча получается, если сложить двадцать четыре «общака» - большие камеры на 42-44 места с отдельными помещениями для кухни и туалетного блока, где есть душ, - двенадцать «полуспецов» на двенадцать мест каждая и шесть «спецов» на четыре шконки, прибавить еще «стационар» медчасти (хотя неизвестно, кого туда помещают - разве что тех, кто объявляет голодовку, или вместо карцера) и еще «рабочку» (это человек двадцать «хозбыков» - мужчин для всяких тяжелых работ - и две женские бригады хозобслуги и швейного цеха). А свои подсчеты по количеству сотрудников и охраны просто опущу. Могу лишь заверить, что случаев побега с «шестерки» за восемь с лишним лет ее существования не было и вряд ли будет, хотя всякие сомнительные инциденты случались. По поводу одного ночного эпизода с воплями и топотом охраны и ДПНС (дежурных помощников начальника СИЗО) нас всех мило потом пытались заверить «по секрету», что это были «учения». На которых, разумеется, никто не пострадал. Однако «рабочка» поутру смывала кровь в одном из прогулочных двориков.

    «Рабочка», то есть те заключенные, которые осуждены на срок не более пяти лет и по каким-то соображениям остались для отбывания срока наказания в СИЗО (в швейной бригаде или хозобслуге), живет в отдельном блоке. «Рабочка» ремонтирует тюрьму, убирает снег, развозит баланду, перебирает овощи, и вообще используется на всех тюремных хозработах. Швейный цех внизу, в полуподвале. Там шьют камуфляжную форму для милиции и армии и выполняют коммерческие заказы типа пошива чехлов на одежду для магазина «Снежная королева». Будете что-то там покупать - учтите: качество чехлов отменное. Так как выдано оно буквально «из-под палки», когда за качеством одного следит вся бригада, и если что - мало не покажется. И это при такой норме выработки, за которой не угонятся самые профессиональные швеи-мотористки с «Трехгорной мануфактуры». А то, что рабочий день у «швейки» иной раз сильно превышает установленную для заключенных двенадцатичасовую норму, а при срочном заказе практически без перерывов, - ну и что? Вы еще профсоюз здесь заведите! На такой каторжной работе можно заработать аж сто шестьдесят рублей в месяц. Остальное, сударыни, мы тратим на ваше содержание. А эти 160 можно отоварить в тюремном магазине.

    Перед «рабочкой» бывает еще и «подрабочка». Это не знаю как юридически оформленное подразделение состоит из тех, у кого приговор еще не вступил в законную силу, то есть не пришла бумага из суда. Иногда на это уходит месяца полтора-два. «Подрабочка» денег никаких официально не получает, хотя используется на самых тяжелых работах - мытье полов, разгрузке овощей и т.д. Живет «подрабочка» в таких же камерах, как и заключенные, только что с некоторыми мелкими привилегиями.

    О привилегиях. Парадоксальный юридический факт - в условиях СИЗО те, кто осужден (та же самая «рабочка»), и, по закону, поражен в правах, имеют на деле куда большую свободу, возможностей и прав, чем тот, кто сидит под следствием. Подследственный официально прав еще никаких не лишен, даже теоретически может быть оправдан. Однако из всех этих якобы неотобранных прав реально реализуется только одно - право голоса на выборах. Я даже сама воспользовалась им дважды - во время выборов Путина в президенты и выборов «Единой России» в Мосгордуму.

    Осужденные сидят в запертых камерах - «крытке». Осужденная «рабочка» пользуется правом перемещения, иногда бесконвойного, по территории СИЗО. Прогулка «подследов» - по часу раз в день, в ограниченном пространстве глухо забетонированного дворика за решеткой. Прогулка «рабочки» - до двух раз в день, по двору СИЗО, где деревья и травка и больше пространства хотя бы для того, чтобы поиграть в мяч. Условия содержания отличаются на порядок. Камеры «рабочки» не заперты, есть помещения для кухни с плитой и комнаты отдыха. На кухне можно что-нибудь приготовить себе на сковородке, а не с помощью кипятильника. Есть своя посуда. В передачах разрешены домашние продукты. Перед Новым годом «рабочке», по их рассказам, разрешили вторую в месяц передачу от родственников, в то время как подследственные были ограничены прежними жесткими рамками. Вообще таких мелочей, из которых состоят простые бытовые радости, масса. И все они не в пользу «подследов», чье существование гораздо невыносимее, чем у «рабочки».

    Это правило действует и на мужских централах, с одной только разницей: там, где существуют «понятия» (к «шестерке» это не относится), к «хозбыкам» отношение более чем презрительное. Я наблюдала это даже на тюремной «больничке», где «хозбыки» эксплуатировались для доставки межкамерной переписки. Отказаться взять «маляву» нельзя, а если «спалишься» (то есть кто-то из охраны это заметит), УДО тебе не видать.

    Ластик от гражданина начальника

    Самая идиотская тюремная истина, которую приходится втолковывать вновь прибывшим арестантам, - та, что вопрос «почему» не имеет никакого логического ответа. Почему можно пользоваться кипятильниками и нельзя - электроплиткой, утюгом или там феном для волос? И тем и другим, при наличии желания, убить вполне можно. Почему нельзя гулять во дворе вместе с «рабочкой»? Почему нельзя цветные карандаши? («Вы будете себе делать наколки», - важно отвечает служба режима. Бог мой, при наличии стольких салонов тату найдите идиотку, которая захочет это делать в тюремной антисанитарии!) Почему нельзя комнатные растения? Почему нельзя, когда замерзаешь, второе одеяло, а только по предписанию врача? В «Лефортове» второе одеяло так просто выдают, когда холодно. Почему под запретом нитки для вязания и вообще всякие веревочки? На колготках, если приспичит, вешаться куда удобнее, а на них запрета, слава тебе господи, нет. Почему нельзя точилки для карандашей и ластики? Когда хамоватая сотрудница отдела режима со словами «а из ластиков можно сделать такое!» отобрала их у меня во время шмона (так и не уточнив, что же из них можно сделать), после устроенного по этому поводу скандала меня вызвал ДПНС. Пришлось рассказать, что ластик, увы, перечнем разрешенного Минюстом не предусмотренный, есть письменная принадлежность, необходимая мне для работы по моему уголовному делу, а стало быть, без него нарушаются мои конституционные права на защиту. Не знаю, что больше впечатлило начальника - мое отчаяние или конституционные права, но ластиком он поделился. Своим личным.

    Вот это полное бесправие - один из самых тяжелых психологических моментов в заключении. Разрешенное сегодня завтра может вдруг попасть в список запретов, как, например, случилось с зажигалками. Обыск в камере может превратиться в измывательство с выворачиванием на пол всех продуктов и раскидыванием бумаг. Еще большим унижением становятся личные досмотры, особенно после возвращения с суда, когда практика буквального «заглядывания во все дырки» (за что на мужском централе просто бы подняли бунт) - увы, обыденность. А чего стоит выматывающее ожидание в автозаке, который уже въехал во двор тюрьмы и стоит перед дверями «сборки». Час-полтора на то, чтобы «подобрать документы» на тех, кого утром отправляли на суды, - и это при тридцатиградусном морозе или удушающей жаре - обычное дело. Обмороки в автозаках от духоты - тоже. Вопли о том, что срочно «надо», потому что сейчас плохо будет, никого не трогают.

    С умилением слушаешь описание «бытовых трудностей» заключенных в нигерийской или, скажем, катарской тюрьме. Вам бы наши трудности. Вообще изнутри, из тюрьмы, четко понимаешь, что по порядкам, царящим в местах заключения, мы не только что в 37-м году застряли, а из времен опричников не очень-то выбрались. Упоминать про презумпцию невиновности вообще несерьезно. Ее нет по определению. Это хорошо чувствуется во всех тюремных правилах, которые предусматривают возникновение у тебя самых невероятных фантазий, направленных на нарушение режима, членовредительство и хулиганство, которые они, эти правила, должны пресечь. Меня позабавили вывешенные в камерах правила пользования кипятильниками, в которых, среди прочего, запрещалось от кипятильника… прикуривать. Если бы не это запрещение, мне бы в голову не пришла такая возможность его использования

    Жизнь по Шаламову

    И вот эта трансформация восприятия окружающей действительности, которая наступает в тюрьме, - самое страшное. Это, конечно, не мое открытие. Об этой трансформации, каждый по-своему, писали великие писатели. Поэтому в тюрьме на ура идет Достоевский с его «Записками из мертвого дома» и, конечно же, Солженицын. Мне повезло с Шаламовым. В одном из куцых каталогов того издевательства, что именуется тюремной библиотекой, удалось найти его «Колымские рассказы». Считаю, что тюремную, или, в его случае, лагерную действительность он отразил куда пронзительнее распиаренного Западом Солженицына.
    Позволю процитировать один из его рассказов, «Красный крест». Отрывок был выписан у меня в тщательно сохраняемую от всех шмонов тетрадку. Первую из «тюремных».
    «Лагерь - отрицательная школа жизни целиком и полностью. Ничего полезного, ничего нужного не вынесет ни сам заключенный, ни его начальник, ни его охрана, ни невольные свидетели - инженеры, геологи, врачи, - ни начальники, ни подчиненные.
    Каждая минута лагерной жизни - отравленная минута.
    Там много такого, чего человек не должен знать, не должен видеть, а если видел - лучше ему умереть.
    Заключенный приучается там ненавидеть труд - ничему другому и не может он там научиться.
    Он обучается там лести, лганью, мелким и большим подлостям, становится эгоистом…
    …Он винит весь мир, оплакивая свою судьбу.
    Он чересчур высоко ценит свои страдания, забывая, что у каждого человека есть свое горе. К чужому горю он отучился относиться сочувственно - он просто его не понимает, не хочет понимать.
    Скептицизм - это еще хорошо, это еще лучшее из лагерного наследства.
    Он приучается ненавидеть людей».
    В эти невероятно жестокие слова верить не хочется. К их истинности приходишь постепенно, через переломы и трансформацию, не в лучшую сторону, в своей собственной душе. Причем эти уродливые сдвиги легко объясняются любой грамотной литературой по психологии, которая - не поэтому ли? - в тюрьме запрещена.
    Стадии такой трансформации хрестоматийны. Первая, когда проходит отшибающий вообще все способности к мышлению, болевой и психологический шок от ареста, - это навязчивая уверенность в собственной невиновности и вера в возможность это доказать. Это же невероятно, это какая-то чудовищная ошибка!
    Да, но доказывать-то кому? Первые сорок восемь часов задержания, после которых суд должен принять решение об аресте, это мучительная попытка понять, что же произошло. При полном, как правило, отсутствии информации. На этой стадии и проходит первичная обработка с помощью, как правило, подсунутого следователем адвоката. Не секрет ведь, что роскошь нанять себе платного защитника могут позволить себе немногие. В большинстве случаев это непосильная финансовая ноша и для родственников арестованного, к тому же они в панике не знают, куда обратиться. Вот тут и появляется или порекомендованный следователем «хороший адвокат», или же просто вслепую назначенный им в соответствии со статьей 50-й Уголовно-процессуального кодекса, которая предписывает следователю обеспечить участие в деле защитника. Надо ли объяснять, что роль такого «защитника» - как у того козла, что ведет овечью отару на заклание. То есть «подготовить» вас для максимального процессуального удобства оформления дела. Для меня такую роль сыграл приглашенный ко мне «потерпевшей» (о которой я в первые сорок восемь часов и не знала, что она от меня «потерпела») адвокат Николай Илюшко. Его роль также абсолютно встраивалась в хрестоматийные, известные каждому следователю и оперу правила «ломки» обвиняемого.
    Первый срок ареста, накладываемого судом, как правило, стандартен - два месяца. Это срок прохождения вашего первого круга «чистилища» в тюрьме, когда у вас еще есть надежда вырваться, потому что там ведь разберутся, а вы им поможете, укажете на настоящего злодея.
    Но кому это объяснять? Следователь к вам не приходит. Не волнуйтесь, это он не по забывчивости или загруженности. Просто он очень хорошо знает эти правила игры. Адвокат тоже не появляется. Достаточно щедро оплаченный бедной мамой адвокат Илюшко, которого я во всех письмах домой, посланных по официальной почте и переданных через адвокатов сокамерниц, умоляла появиться, первый раз пришел ко мне в СИЗО почти через полтора месяца после ареста. И был тут же мною уволен.
    А ведь эти первые месяцы саботажа следователя и адвоката вы находитесь во враждебной среде, где настойчиво ищете того, к кому приткнуть свою раздираемую страхами и неизвестностью, многократно их умножающую душу. Ищете объект для доверия. И, как правило, находите.
    Механизм втирания в такое доверие хорошо описан в трудах по психологии внедрения и психологии влияния. В его основе - постулат: мы с тобой одной крови, мы одинаковые. Например, у нас одна уголовная статья, нас обеих «закатали» по беспределу, мы обе попали под конкурентные разборки. И так далее. Значит, и друзья у нас общие. И враги их - наши враги.

    Камерная болезнь

    Проникшись верой к своим «братьям по крови», начинаешь верить в то, чего не может быть на самом деле, а явные признаки подтасовки и подлога разум просто отказывается воспринимать. Камерная болезнь - это вера в самые невероятные доказательства «невиновности», своей или чужой. Это вера в то, что справедливости заслуживаешь именно ты, потому что твое горе и твоя боль самая большая и с другими их не сравнить. Шаламов прав.
    И тот, кто проявляет солидарность или даже показное сочувствие к этой твоей всепоглощающей боли, - самый близкий человек, для которого ты готов на все. Я понимаю теперь, почему те, кому по статье грозит максимум условный срок, срываются в побег с теми, кому светит пожизненное и кому терять нечего. И почему те, которые попались по незначительному проступку, вдруг начинают оговаривать себя, беря на душу совсем уже невероятные грехи.
    Выбор «родственной души», в которой ты так нуждаешься, в тюрьме достаточно ограничен. Единственная связь «с волей», то есть с реальностью, в тюрьме - адвокат. Ему доверяешь безгранично. А если этому адвокату по той или иной причине выгодно преподносить тебе эту реальность в искаженном виде? А закрепленный за камерой «опер», который «купил» уже тебя на то, что «верит» в твою невиновность, превращает тебя в совсем уж легкую добычу для манипуляций. Мне до сих пор горько осознавать, что меня в той или иной степени предали абсолютно все работавшие в моем деле адвокаты. И что мой выход на свободу произошел не благодаря работе адвоката, а вопреки.
    Теперь уже, по прошествии некоторого времени после выхода из зала суда, я смогла вернуть свою психику в норму и вижу, что переболела этой самой «камерной болезнью» в довольно тяжелой форме. Результат - тот, что под воздействием ряда обстоятельств я едва не выступила лжесвидетелем в защиту преступника. Я говорю о деле полковника УБЭП МВД РФ Юрия Антохина, обвиненного в продаже поддельных векселей. Антохин вызывал у меня брезгливое отношение до того, как я попала в тюрьму. Я даже поместила на своем сайте «Досье.ру» рассказ о некоторых эпизодах его деятельности. Однако «камерная болезнь», вытеснив это воспоминание, вытащила на свет совсем дурацкое рассуждение о том, что коль я не виновата в том, в чем меня обвиняют, то и он тоже. Ведь одни и те же люди, как меня активно убеждали адвокаты, посадили и меня, и его. Каково было мне потом узнать, что именно тот человек, которого камерная болезнь превратила для меня в главного виновника моих злоключений, как раз все и сделал для моего освобождения?
    Это к вопросу о том, как превратно из тюрьмы видится многое, в том числе друзья и враги. А как я приняла милицейских оперов за эфэсбэшников, которыми они представились? Ведь в других условиях обязательно обратила бы внимание на их чисто «ментовские» повадки и потребовала бы документы. Такому моему самообману, конечно, сильно помогла ведущая камеру опер, представившая гостей именно как эфэсбэшников. Это к вопросу, что у сотрудников СИЗО моральных ограничений в должностной инструкции, видимо, не прописано. И ваше беспомощное и зависимое положение, которым грех пользоваться, в расчет не принимается.

    Баба Таня-террористка

    «…Но случился инцидент, появился рядом мент, героину мне подбросил, раскрутил на два-два-восемь…» Из тюремной лирики. Напоминаю: ст. 228 УК РФ - хранение и распространение наркотиков. Срок - в самой жесткой части 228-прим-два - до двадцати лет.
    Угадайте, какой процент тех, кто попадает в тюрьму или получает срок уже в зале суда, считает себя невиновными? Нет, сто - это чересчур. Проблески сознания все-таки случаются. По моим наблюдениям, уверенность в том, что наказан ни за что, присутствует в той или иной мере у процентов семидесяти обитателей СИЗО. Даже тот, кто имеет четыре условных срока по статьям о кражах, искренне недоумевает: а на пятый-то раз за что посадили? Вроде до сих пор все обходилось… Это то же самое проявление «камерной болезни».
    Оставим в стороне тех, для кого тюрьма - дом родной. Это так называемые «кратки» (от «многократно»). Слово «рецидив» как-то вышло из употребления. У «краток» свои камеры, в которых, рассказывают, соблюдаются даже «понятия». Не знаю, правда, как они сочетаются с обычной женской склочностью. Во всяком случае, судя по громыханиям с потолка - над нами как раз была такая камера «краток», - разборки на кухне часто продолжались всю ночь. Между «кратками» и «первоходками» наблюдается нечто вроде легкой взаимной неприязни или презрения. «Кратки» смотрят на «первоходок» как на «салаг», жизни и зоны не нюхавших. А те, в свою очередь, относятся к «краткам» как к идиоткам, которые, попав в тюрьму один раз, не сумели сделать из этого должных выводов.
    Среди тех, кто вину свою признает даже перед собой (а не только перед судом для «особого порядка» рассмотрения дела), попадались весьма занятные особы. Например, когда в камеру «с суда» заехала статья 318 УК РФ, мы, вычитав, что это «применение насилия в отношении представителя власти», стали допытываться, кто же пал ее жертвой? Оказывается, свой год вольного поселения девушка получила… покусав мента. Описание «покуса» было довольно подробно представлено в ее приговоре. После этого обладательница столь редкой для Печатников статьи стала на полдня героиней камеры, поскольку со всех сторон получала советы, кого еще надо искусать.
    Другой камерный анекдот - старушка-террористка. Правда, телефонная. Шестидесяти лет от роду. Статья 207 - «заведомо ложное сообщение об акте терроризма». Год лишения свободы. Историю свою баба Таня излагала на исключительно красочном языке. Вырастила семерых детей. Вознамерились милые детки поделить мамину квартиру. Мол, ей и комнаты хватит. И вселились туда. Баба Таня, устав увещевать их «по-хорошему» (представьте, как это звучало на языке оригинала), вызвала милицию. Милиции на семейные разборки ехать было лень. Баба Таня в праведном гневе решила «построить» всю районную правоохранительную систему, не желающую защищать ее права и законные интересы, и сообщила о милицейской лени в Управление собственной безопасности МВД и в ФСБ. Потом еще раз позвонила милиции, пообещав (семейный конфликт перешел уже в критическую стадию), что если не приедут, то она квартиру «взорвет на …!». Записав этот телефонный звонок, милиционеры поднатужились и нашли в ее действиях состав преступления, предусмотренного ст.207 УК РФ.
    Хотела бы я посмотреть на того судью, который дал бабе Тане реальный срок, пусть и в один год, за это «преступление». И хотела бы взглянуть в глаза другому судье, осудившему на пять лет еще одну нашу камерную достопримечательность - бабулю 83 лет. Статья 234 УК РФ - «незаконный оборот сильнодействующих или ядовитых веществ в целях сбыта». Трамал, кто не знает, - сильное обезболивающее, выписывается в основном онкологическим больным, но наркоманами особо любимо за помощь в снятии ломок. Хотя, говорят, встречаются даже реальные «трамаловые» наркоманы. У нашей «достопримечательности» онкология была. И некоторая, на грани наркотической, зависимость от трамала тоже. И доставать она его могла в оптовых количествах. Ну, и чего добру лежать пропадать? Самой столько не нужно, а люди просят. Знакомая (теперь уже подельница, разумеется) привела покупателей. Среди них был оперативный работник с контрольной закупкой. Дали по пять лет каждой. С зоны, насколько мне известно, бабуля уехала домой «по комиссии», упав и получив тяжелейший перелом шейки бедра.
    Вы ожидаете сейчас рассуждения на тему несоблюдения принципа гуманизма, предусмотренного, кстати, и ст.7 Уголовного кодекса? Там сказано, что наказание не должно иметь целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства. Да, для 83-летнего человека заключение под стражу это сплошное физическое страдание. Но подумаем о другом. Для чего употребили бы трамал те, кто пришел к ней покупать его? Для снятия ломок? А может быть, для привлечения новых адептов в среду наркомании?
    Какую мораль может передать своим детям мать, убившая в пьяной драке их отца? А зачем суду, назначающему наказание наркоманке, учитывать статью 61 УК, предусматривающую наличие малолетних детей как обстоятельство, смягчающее наказание? Чтобы и эти дети выросли при такой матери наркоманами?
    И, увы, даже «заказняк» по статье 159 УК РФ (мошенничество) это чаще всего неспособность решить конфликтную ситуацию мирным путем. И мое уголовное дело, как бы я ни была уверена в своей юридической непричастности к составу инкриминируемого мне преступления, это прямой результат такого же неурегулированного конфликта.

    А судьи кто?

    И еще одно интересно. Отсутствие навыков покаяния и признания прежде всего своей ответственности за ситуацию - это болезнь не только камерная или тюремная. Священнослужители, принимающие исповеди, наверное, хорошо знакомы с тем, что большая часть их паствы готова принять на себя только самые мелкие, особо не ущемляющие самолюбие грехи. Общество, судя по данным социологических опросов о вере в справедливость правосудия, склонно винить в своих проблемах прежде всего правоохранительные структуры, подрывающие своим беззаконием веру в судебную справедливость.
    Причем забавнее всего, когда по этой же самой схеме работает защитный механизм и тех, кто знает систему правоохранительных и судебных органов изнутри. Помните прогремевшее дело, по которому за мошенничество с квартирами были осуждены трое федеральных судей? В тюрьме мне довелось пообщаться достаточно близко с одной из них. После этого мысль о том, что тюремную отсидку надо вводить в качестве зачетной практики для назначения на судейский пост, не кажется мне такой уж абсурдной. Нет, прозрением, пониманием или признанием там и не пахло. Более всего мою собеседницу возмущала вмененная ей 210-я статья, где речь идет об организации преступного сообщества. Это же статья для уголовных авторитетов! Следствие и суд по «делу судей» шли почти семь лет, при этом все они ходили на свободе, так что с адекватностью восприятия ситуации в теории должно было быть все в порядке. Но на мой довольно наивный вопрос: а почему же не предприняли за это время что-нибудь по урегулированию дела (как «урегулируются» подобные дела, думаю, объяснять не надо)?- получила еще более ошеломляющий по наивности, тем более что он исходил из уст бывшего федерального судьи, ответ: а мы думали, там сами во всем разберутся.
    В чем разберутся? И кто? В том, что федеральные судьи, проходящие довольно жесткий профессиональный отбор и сдающие серьезный экзамен на знание права, могли своей деятельностью просто даже дать заподозрить себя в участии в преступном сообществе? Или судьям Верховного суда (которых пока еще признают за последних, может быть, выживших в нашей системе беспристрастных жрецов правосудия) должны были быть понятны мотивы их бывших коллег, которые всего чуточку «подправили» где-то под себя закон, но это же делают все, а мы просто попали под раздачу. Да, статья 14 УПК о презумпции невиновности призывает все неустранимые сомнения в виновности обвиняемого трактовать в его пользу. Но федеральный судья, даже допустивший такие сомнения в свой адрес, - преступник в гораздо большей степени, хотя бы потому, что в общении с правосудием он играет на своей территории. Судьям для того и устраивают такой серьезный профессиональный экзамен и просеивают сквозь мелкое сито отбора, чтоб они понимали, что законы, по которым судят «толпу», для них, надзирающих за ней, гораздо строже.
    И, может быть, первые, до кого начало доходить, что ситуацию, в результате которой они попали под беспредельный каток правосудия, создали они сами, это, к моему удивлению, те же менты. Арестованные, конечно, в результате или тех же подстав, или разборок, или просто фальсификации доказательств, которые они сами устраивали недавно своим «клиентам» в погоней за отчетностью. «Это получается, мы же сами показали, как можно потом с нами», - негодовал один из таких моих знакомых из камер для бывших сотрудников правоохранительных органов на «шестерке». «Да, оборотень! И ты здесь теперь рядом с нами!» - возликовал уставший от долгого ожидания выгрузки женский контингент автозака.
    Я поинтересовалась как-то, с какими же статьями сидит в основном народ в «бээсной» «хате» (камере для бывших сотрудников правоохранительных органов)? Оказалось, что самые распространенные 161, 162, 163, ну и, конечно же, 286 (превышение должностных полномочий) и 210 - организация преступного сообщества. Удивило только одно: отсутствие в «бээсной» «хате» ст.228 УК РФ (незаконное изготовление, перевозка, распространение и т.д. наркотиков). Потом, сообразив, что за два отсиженных года сама несколько поотстала от реальности, поняла: рынок в этой области, то есть в крышевании наркоторговли, еще способен прокормить всех желающих на нем заработать. А это значит - конкурентные разборки только предстоят.

    Ходоки и пофигисты

    По официальной статистике, в нашей стране более 763 тысяч заключенных. Но эту цифру надо увеличить вчетверо или впятеро, тогда получится общее число людей, по чьей судьбе тяжелым катком проехалась тюрьма. Потому что придется посчитать и наших родственников, «отбывающих» срок вместе с нами. При этом, выйдя из заключения, окончательно освободиться от него невозможно. Страх повторения пережитого кошмара остается тяжелейшим комплексом на всю, похоже, оставшуюся жизнь. И прежде всего даже не у «сидельца», а у того, кто переживал за него по эту сторону решетки, оплачивал адвоката и выстаивал длинные очереди к окну передач.
    Стены домов около приемных всех следственных изоляторов Москвы в несколько слоев обклеены предложениями адвокатских услуг. Это как раз тот случай, когда минимальные рекламные расходы дают самый большой эффект. Родственники арестованного, оглушенные тяжестью свалившейся на них катастрофы, как правило, не читают в деловых газетах рассуждения о том, что рекламируемый адвокат - плохой адвокат. Потому что хороший адвокат в рекламе не нуждается, и клиенты к нему приходят по рекомендации. Правда, в отношении адвокатов по уголовным делам это правило не действует, поскольку за помощью к ним приходят не клиенты, а их родственники или знакомые. А клиенты, как правило, уже сидят в тюрьме. По рекомендации можно найти хорошего «хозяйственника», но в СИЗО он будет приходить разве что к арестантам ранга руководителей известной нефтяной компании. А для остальной «шелупони», попавшей в тюрьму по собственной вине или недомыслию, а то и по плану правоохранительных органов, сойдет и отрекомендованный на заборе Иван Петрович Иванов. За него родственники обвиняемого готовы ухватиться как за единственную спасительную соломинку, поскольку просто не знают, откуда еще можно взять столь необходимого, как представляется им, защитника для дорогого им человека.
    Этот «заборный» вариант многим кажется самым объективным и независимым. Ведь такой адвокат не навязан следствием как бесплатный «государственный» защитник, а стало быть, он заинтересован в том, чтобы ради своей репутации достойно отработать гонорар. По крайней мере, так представляется родственникам и знакомым арестанта. Увы, профессия адвоката менее всего предполагает такую вот независимость, объективность, а зачастую - и следование моральным принципам.
    Забавно, что адвокаты это, пожалуй, представители единственной профессии, кроме врачей и журналистов, которые сочли необходимым принятие специального Кодекса адвокатской этики. Кто-нибудь слышал о специальном кодексе этики, скажем, разведчиков, художников-карикатуристов или пожарных? Создание такого кодекса более свидетельствует не о признании факта какой-то особой этики, существующей у адвокатов, а скорее, наоборот, о серьезных проблемах с оной. И мне, увы, пришлось убедиться в этом на собственном опыте.
    Что такое адвокат с пресловутой тюремной стены? Это, как правило, небольшое, расположенное где-нибудь поблизости бюро с одним-двумя партнерами, практикантом из юридического вуза и секретаршей, более озабоченной красотой своих ногтей, чем аккуратным подшиванием документов в папку. Если объявление этого бюро нетронутым висит на стенке изолятора с неделю, то можете быть уверены: это в обмен на массу услуг, оказываемых адвокатом руководству СИЗО. Бывает даже, он помогает в «разработке» заключенного. «Разрабатывать» сидельца могут с разными целями: чтобы доказать его причастность к отрицаемому им деянию, узнать, куда он дел сокровища убиенной тещи, или вообще - для «предпродажной» подготовки. То есть доведения до «чистосердечного признания» и «деятельного раскаяния» в суде, приятно улучшающего показатели работы следствия. Этими показателями следователь, конечно, делится с оперативниками СИЗО. «Палочную» систему, от которой зависят и премия, и надбавки, и выслуга лет, никто не отменял.

    Круги чистилища

    «Осужденка» - это камера, куда переводят из «подследа» (камеры подследственных) после вынесения приговора или попадают после взятия под стражу в зале суда после того же приговора. «Осужденка» - это последний круг тюремного чистилища перед отъездом на зону и последний этап крушения всех иллюзий на тему как правосудия, так и роли в нем и компетентности адвоката.
    Эти круги можно разделить достаточно четко. Первый, шоковый, после ареста, - это или тупая головная боль от непонимания, как все произошло, или навязчивое желание сотрудничать со следствием, чтобы помочь ему разобраться, доказать, нарисовать правильную картину и проставить все точки. Но следствие не собирается разделять это ваше горячее желание и назойливые обращения расценивает как помеху в работе. Понимание того, что в правоохранительной системе тормоза не предусмотрены конструкцией, приходит к вам только на последующих стадиях. Например, при возвращении с первой «продленки» - выезда на суд для решения о продлении срока содержания под стражей на время следствия. По моим наблюдениям, мало кто из адвокатов удерживается от соблазна намекнуть своему подзащитному, что при определенных условиях (финансовых или иных) мера пресечения ему может быть изменена на подписку о невыезде. Мне об этом также «доверительно» сообщали те адвокаты, у которых в моем уголовном деле была особая задача. (Забегая вперед, отмечу, что к защите моих интересов эта задача отношения не имела.) При этом, прекрасно понимая, как сладка такая надежда для заключенного, адвокаты осознают, что это абсолютно нереально. Я не видела ни одного, кого бы действительно отпустили «на продленке». Сказки об этом, которые рассказывают всякие помощники правоохранительных органов, в том числе и те, которых присылали мне «для контакта» уже после моего выхода на свободу, не в счет.
    Следующий шок - это чтение обвинительного заключения, подготовленного прокуратурой. В этот момент хорошо понимаешь всю смехотворность своего общения со следствием в попытках что-то доказать. Например, в моем случае: следователь СЧ ГСУ при ГУВД г.Москвы Роман Булысов мило проигнорировал все мои попытки (довольно сдержанные на стадии следствия) противопоставить свои доводы назначенному мне обвинению. Ни одного из свидетелей защиты он не вызвал и не допросил. Потом этих свидетелей так же непринужденно «не заметила» судья Тверского суда, что впоследствии стало причиной отмены первого вынесенного мне приговора.
    Так, складывается впечатление, что на этапе судебного следствия суд видит свою основную задачу в том, чтобы отмести все доказательства защиты и оставить в силе все, даже самые невероятные, доказательства вины. Обвинительное заключение, прочитанное и выученное уже наизусть, повторяется в приговоре иной раз слово в слово. Даже становится жалко прокурора и судью, которые затратили столько процессуальных усилий, чтобы перенести текст из одного компьютера (прокурорского) в другой (судебного секретаря), порой даже не исправив опечатки. И вот тут-то в действе, которое именуется судебным процессом, декоративная роль адвоката становится так же очевидна, как нагота короля в известной сказке.
    «Что делать? - переспросил адвокат подзащитную, когда за торговлю наркотиками ей определили пять лет реального срока. До процесса она ходила под подпиской о невыезде, и во время следствия защитник уверял, что она отделается условным наказанием. - Что делать? Беги!»
    Как вы понимаете, историю эту мне довелось услышать все в той же «осужденке».

    Лжезащитники

    Адвокатов, предающих интересы своих клиентов, по моим наблюдениям, можно условно разделить на три основные категории: адвокаты-«пофигисты», адвокаты-«дельцы» и адвокаты-«манипуляторы». Бывают еще адвокаты-вымогатели, но они примыкают к одной из вышеперечисленных групп. С горькой гордостью могу сказать, что в моем уголовном деле отметились все три категории.
    Среди них самая многочисленная - первая. Уголовное право, как утверждают юристы, - не самый большой раздел во всей юриспруденции. Но этим адвокатам тянет порой подарить экземпляр УК и УПК с комментариями. Такое желание возникает, когда видишь, например, поданную после всех сроков кассационную жалобу, в которой адвокат предлагает восстановить пропущенный срок, мотивируя тем, что живет в другом городе и до Москвы ему было некогда добраться. Полагаю, что судьям кассационной инстанции, читавшим это, было даже не смешно. Или другой вариант «кассатки», в котором адвокат, описывая невиновность своей подзащитной, не приводит в подтверждение ни одной статьи Уголовного или Уголовно-процессуального кодекса. И вообще ни одна статья УК или УПК в этом документе не упоминается. Или текст кассационной жалобы, в которой адвокат буквально признает, что да, дескать, моя подзащитная виновата (при этом сама она виноватой себя не признает), но вы уж, господа судьи, не наказывайте ее, поскольку человек она хороший. Тут можно вспомнить, что тот же Кодекс адвокатской этики, да и другие законы, регулирующие деятельность адвоката, прямо предписывают ему всегда занимать позицию подзащитного, за исключением тех случаев, когда имеет место самооговор.
    Свою задачу «пофигист» видит исключительно в получении денег в обмен на предоставление минимума услуг. Коль скоро роль адвоката ритуально-декоративная и от него мало что зависит, чего уж тут суетиться? У меня таким «пофигистом» выступил адвокат Московской городской коллегии адвокатов Николай Илюшко, кстати, присланный мне самой «потерпевшей». Получив от моей мамы значительную сумму за разовое появление рядом со мной в первые сорок восемь часов после задержания, покрасовавшись перед журналистами, описывавшими мой арест, он счел свою задачу выполненной и пропал почти на два месяца, несмотря на мои отчаянные призывы появиться.
    Но «пофигисты» не так опасны, как остальные две категории адвокатов: пользы от них, правда, мало, но и осознанного вреда тоже.
    Хуже с «дельцами». К ним можно отнести тех, для кого подзащитный и его уголовное дело служат только одной цели - извлечению доходов в любом виде. Как правило, это высокооплачиваемые адвокаты, как, к примеру, представители той фирмы, где служат два других моих защитника, нанятых не мною, а кем-то, кто хотел быть в курсе следствия и суда. Руководство фирмы еще лет пять назад оценивало их работу по западным стандартам - 200 долларов в час, даже если этот час они занимались перелистыванием Уголовного кодекса. (Впрочем, за такие деньги можно было бы выучить его наизусть.) Доход «дельцам» можете обеспечить и вы сами, если ваши заработки на воле были значительными. Если нет, то будьте готовы к тому, что «дельцы» с удовольствием возьмутся работать на того, кто заплатит им больше.
    Мои доходы не позволяли оплатить работу новых адвокатов, и поэтому появление их меня очень удивило. Ведь договора с ними ни я, ни мои родственники не заключали. Но в условиях СИЗО, когда арестованный, как я уже писала, превращается в легкий объект для манипуляций, не поверить в их дружеские чувства ко мне было затруднительно. Однако даже эта вера была вскоре поколеблена их призывами к совершению некоторых действий, причину и смысл которых они объяснять отказывались. Кстати, такое всегда бывает первым признаком того, что адвокат работает не на вас. Остатков здравого смысла мне хватило, чтобы удалить «дельцов» из дела на первом же судебном заседании, выразив опасение, что они действуют на стороне обвинения. Потом уже, после выхода на волю, мне не составило труда узнать, какая из финансовых структур оплатила их участие в моем деле. И, главное, с какой целью. Полагаю, что сочинявший мое дело в ГСУ следователь тоже знает, кому он обязан своим новым рабочим местом на юридической службе в одной из структур крупнейшей отечественной госмонополии.
    Но, пожалуй, самые опасные среди адвокатов - это «манипуляторы». Их роль часто стыкуется с работой «дельцов». Но те без хорошего заработка и шевелиться не станут, а эти могут ввязаться в интриги если не из чистой любви к искусству, то за сущие копейки. Такой способ самореализации описан во многих учебниках психологии. Сами «манипуляторы», заигравшись во всякие «войнушки», часто становятся, в свою очередь, предметом манипуляции в руках более серьезных сил. Если таковые в вас заинтересованы. А зачем еще, скажите, упекать вас в тюрьму по заказному делу, если вы ни для кого серьезной опасности не представляете? Ведь это сколько надо трудов - найти потерпевшего, подготовить свидетелей, договориться со следствием и прокуратурой… Да мало ли что еще. Вы же, понятно, тоже сидеть молча не будете.
    Опытных «манипуляторов» распознать труднее всего. Хотя бы потому, что они редко играют против вас в одиночку. Не секрет, что договоренности между адвокатами разных сторон о перспективах сдачи или минимального выигрыша (чтобы только заткнуть вас) - явление столь распространенное, что из адвокатов образуются целые творческие коллективы, слаженно играющие в «процессуальных противников». В эти коллективы могут входить, кроме адвокатов, еще и прокуроры с судьями. Целью манипуляций может быть не только получение от вас каких-то материальных выгод, но и установление бартерных отношений между следствием и судом - когда в обмен на сдачу одного дела позволяется подвести к нужному знаменателю другое, более выгодное, или просто «творчески» выполнить административный заказ.
    Такого «манипулятора» в моем деле я не смогла разглядеть до самого конца, как оно и требовалось. Только аудио- и видеозаписи, а также другие неопровержимые доказательства его манипуляций заставили меня смириться с еще одной гнусной и болезненной истиной: адвокат Александр Т., которому я доверялась с отчаянностью загнанной в угол, предавал меня, не моргнув глазом и не испытывая особых угрызений совести. Потом выяснилось, что ему отводилась лишь роль исполнителя, грамотными «разводками» толкавшего меня на совершение определенных действий. Своей адвокатской «помощью» Т. едва не обеспечил меня еще парочкой уголовных дел в дополнение к уже имевшейся статье. Но тут, вопреки законам жанра, мне неожиданно повезло: совестливый следователь Западной прокуратуры Ольга Подгорная не стала повышать себе процент раскрываемости за счет моей слепоты.
    Среди заказчиков этих манипуляций просматривались как та самая финансовая структура (на этот раз пользовавшаяся «услугами» адвоката бесплатно), так и хорошо знакомые мне фигуры из числа «оборотней в погонах».
    Впрочем, участие «манипуляторов» в деле может получиться очень дорогим, если адвокат заинтересован в доступе к вашим активам. Он может стать вашим партнером по бизнесу либо до возбуждения уголовного дела (что редко), либо в ходе него. Такие случаи я знаю. А что? Не на малолетнего же племянника вам переписывать спорный свечной заводик. Лучше на опытного, доверенного советчика, знающего все ходы и выходы не только в уголовном, но и в арбитражном процессе. Теперь мне понятно, почему в рамках процессуальных действий у адвокатов тоже иногда проводятся обыски и выемки документов, арест имущества и прочие действия, нарушающие их профессиональные права.
    И есть еще отдельная категория адвокатов, которых все серьезные профессионалы даже за коллег признавать отказываются. Это так называемые «ходоки», в чьи задачи входит только посредничество при передаче взятки кому надо. У них, как утверждают, существует даже нечто вроде мощного профсоюза, руководство которого хорошо знает порядок выплат и способы расчета при «решении» того или иного дела и централизованно распределяет денежные потоки. Попасть в этот «профсоюз» со стороны весьма затруднительно.
    Арестованный недавно за взятку зампрокурора Перовской межрайонной прокуратуры Руслан Федосенко в силу своей профессии явно неплохо знаком с правилами этой игры. Его отец, один из бывших руководителей магаданской милиции, нашел для него опытного адвоката. Но Федосенко отказался от этих услуг: «Мне все равно сидеть, а беременной жене деньги понадобятся».

     
    Юлия Пелехова, 2006 г.

    [ НАЗАД ]
  • Комментарии (4)
  •  
     
    События
    17-03-2016 Крымские узники Афанасьев и Кольченко в пыточных условиях колоний ИК-31, Коми, и ИК-6, Копейск
    13-03-2016 Избиение и фабрикация нового уголовного дела в отношении Сергея Мохнаткина
    13-03-2016 Борис Стомахин находится в состоянии сухой голодовки
    13-02-2016 Анонс пикета в защиту политзаключенных «Хватит фабриковать дела!»
    13-02-2016 Избит гражданский активист Евгений Куракин, преследуемый властями за защиту жилищных прав граждан
    26-12-2015 О ситуации политзаключенного Богдана Голонкова, дело АБТО по письму от 08.12.2015
    26-12-2015 Дайджест политрепрессинга декабря 2015 года
    18-12-2015 По политической 282-й начато преследование алтайского музыканта Александра Подорожного
    17-12-2015 Новый фигурант Болотного дела Дмитрий Бученков: политическая биография
    12-12-2015 Ильдар Дадин – первый осужденный «по уголовке» за несанкционированные мирные протесты

    Публикации
    01-02-2015 Жалоба о нарушении права осужденного Ивана Асташина на переписку
    24-01-2015 Владимир Акименков – об оказании помощи политзаключенным и преследуемым
    03-11-2014 Норильская ИК-15 препятствует Ивану Асташину в обращении в международные судебные инстанции
    02-11-2014 О деле и об оказании помощи политзаключенной Дарье Полюдовой
    02-11-2014 «Вечный штрафник» (о политзаключенном Борисе Стомахине)
    05-07-2014 Владимир Акименков: После Майдана Путин бешено закручивает гайки
    23-06-2014 Алексей Макаров: "Сердце моё - в Украине..."
    19-06-2014 Политзаключенный Иван Асташин (АБТО) о российской тюрьме
    24-05-2014 Дело Краснова и других: националисты, антифашисты и теракт на бумаге
    11-01-2014 Кто здесь самый главный политзек?

    Мнение читателей:
    18-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    17-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    14-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    10-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    08-11-2017  nexans millimat 150  Травля историков Александра Барсенкова и Александра Вдовина


    © «За волю!»
    MAXIM GORKY: АГИТПРОП Forever! Кирилл Клёнов Наш ответ Чарли Мэнсону - Ян Мавлевич
    Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования