в  защиту  политзаключенных
«For Will to Freedom!»
против  политических  репрессий
«Наша воля к победе не должна иметь границ,
пока мы в неволе...»
«ЗА ВОЛЮ!»-в защиту политзаключённых-против политических репрессий
События   |   Публикации   |   Подшивка газеты   |   Авторы   |   Рубрики   |   Newspaper in English
 Юрий Екишев "Россия в неволе"    Понедельник, 20 ноября 2017, 09:57 
Главная
  • Узники режима
  • Практическая информация
  • Кто был
  • ЗэКаТворчество
  • Книга - лучший подарок
  • Фото
  • Гостевая книга
  • Помощь юриста на сайте
  • Ссылки

  •  
    от Flexum.ru

    Подписка на рассылку:
     
     
    Голосование

    # 14. "Извините за почерк, пишу в кармане"…

    для печати  


    Обычная шутка на распространённую и болезненную тюремную тему - вечную и вечно противную: "Здравствуй, дорогие бабушка! Спешу доложить, что в хате за последний период произошло следующее…" Иногда эта их переписка, когда кто-то в хате "пишет оперу" носит скрытый характер. Всё отработано за десятилетия режима: будто бы проводится плановый шмон, а на самом деле оперативник в известном ему кармане куртки, или с нужного баульчика, берёт спокойненько написанную наседкой докладную. Или, положим, в банный день, когда контингент хаты запирают в помывочной - у кого-то в нагрудном кармане лежит записка, которую можно безопасно взять, не сдавая "своего" человечка. Человечек этот, мелкая душонка, может, конечно, поступить по-другому: "Прошу вызвать в медчасть по поводу заболевания желудка…" - и для проформы и убедительности попритворяться, поохивая и держась за печень, не зная физиологии, пропустив её в школе по причине общей недоразвитости. И "пройти в медчасть через оперчасть…" Но это всё же запал, риск. На тех, кого регулярно и часто выдергивают по разным поводам, - смотрят с пристрастием, то ли в шутку, то ли всерьез задавая мимоходом вопросики: где был? Что опер сказал? Что прописали?
    Иногда становится все ясно, когда в результате коротенького шмона, залетают и изымают из тайного места, из нычки - запрет. Например, телефон, зарядное, машинку для нанесения татухи, оставляя даже для прикола на видном месте что-нибудь несущественное: зажигалку, баночку из-под кофе, исподтишка прихваченную у зазевавшегося доктора - глядите, знайте! - все под контролем… Это точечный, адресный удар, невозможный без "приборов наведения" изнутри…

    Эпопея с застрявшим на крыше телефоном, одиноко серевшим в клубке порванных ниток и водорослей - "коней" и "контролек", недоступном ни нашей, ни соседней хате - вся эта история получила своё неожиданное продолжение. Сама "канитель" (трубка) была убитая - она и зашла-то всего на один-два часа по просьбе Витьки. Витёк в свое время сам её подарил своему подельнику, Пушкину. За несколько месяцев, пока труба плавала по централу, и антенну злые дорожники отбили, и батарейка уже еле-еле держалась на пластырях - короче, ни о чём речь. Но тем не менее, после того, как Пушкин (это погремуха) не дождался её возвращения - от него пошёл поток вовсе не стихотворных мулек, посвященных Витьку и его ситуации. Сначала этот "невольник чести" нервно выяснял обстановку, по десять раз дотошно добиваясь - как и каким образом застряло его сокровище, с подробными объяснениями, что пусть труба и дохлая, но там была сим-ка, где адреса нужных людей и деньги. Потом пошла дерзкая мёртвая проза с предложениями восстановить утраченное. Потом пошли резолюции с угрозами, на "мля-буду". Пушкин современный загибал пальцы и пёр "на фарси": лечу, волосы назад, шерсть дыбом - "Какой дебил трубу убил? Кто, какой мудак, дремал на дороге? Что за …ло стояло на дороге, пусть отвечает за эту гребань!? Да я сейчас тому-то отпишу… Да я тебя, с твоим дорожником, если не восстановите…" - короче, поволокло этого волка по бездорожью.

    Репка, стоявший тогда на дороге, нервничал. Витёк недоумевал всё более раскрывающемуся литературно-нецензурному таланту своего подельника - молодого шакалёнка, почувствовавшего возможность поиграть во власть. Редкая возможность на тюрьме, где и рукоприкладство запрещено между своими, проявить кровожадность. Амбалик хмурился, читая уже вместе с Витьком эти всё более длинные и истеричные каракули. И пока что только советовал - что написать, что делать - пытаясь донести простую мысль: чего не бывает, турма сидым…

    Первым из здравых и понимающих заканителился Рушан, вскипел татарским нешуточным гневом, и написал спокойную и пространную мульку, где раскидал Пушкину-Шмушкину до краёв: пусть не гонит, не прёт до талово, здесь же не малолетки. Опять же, если он считает, что у него в доме нашем общем есть что-то личное и принадлежащее только ему, если так уж дорога балалайка - то в первый же день, как его поднимут на зону или посёлок, куда он попадёт - ему сразу же восстановят, подгонят самую лучшую и современную. К тому же их с Витьком делюга уже практически окончена, несколько месяцев, ну годик, добавят - и всё, кататься ему, Пушкину, по этой ссылке-пересылке, уже недолго - "так что будь человеком…"
    На что Пушкин разразился неистовой грозной бранью (которой настоящий Александр Сергеич вряд ли и слышал за всю свою короткую жизнь), что ему нужен не только его долбаный "Самсунг", но и сим-ка с телефонными номерами, смс-ками и лежащими на ней деньгами… - и исчез, перестал выходить на цинки, на связь.

    Всё это время Санёк "Малой", дневной дорожник, сидел у решки и ломал голову - как достать груз (просто "Малых" на централе - чуть не десятки, так же как довольно много "Толстых", "Шумахеров", несколько "Волков", "Солдатов", "Катастроф", "Тайсонов", есть даже "Царь", полный однофамилец - Годунов Борис Федорович… Впрочем, царь-то, как известно, ненастоящий…) Санёк "Малой" покусывал ногти, упершись взглядом в груду оборванных коней, ниток, контролек, расползшихся медузой по коньку крыши - и потом начинал бомбардировать её разными хитроумными пульками, или сооружал длиннющую удочку из примитивных республиканских газет, устаревших ещё до выхода, которые всё равно никто не читал, то держал наготове пачку сигарет - вдруг влезет на крышу шальной кровельщик (посреди хаты, разыграв потоп, поставили тазик и попросили починить поэтому поводу крышу) - всё безуспешно.

    В результате, однажды утром на крыше действительно появилась парочка баландёров (Малой оживился), но за ними грузно пыхтя и брезгливо отирая камуфляжные брюки, влез какой-то "арбуз" в звании прапорщика (арбуз - зеленый снаружи, красный внутри). Малой сразу пробил "воду" - тревогу, чтоб соседи забирали на себя коня. Но наша дорога их не интересовала. Они искали что-то другое. Они искали наш КАМАЗ с грузом "особой важности" (убитым "Самсунгом").

    Через несколько часов пришла и курсовая, что из людской хаты "после шмона в неизвестном направлении ушёл такой-то по прозвищу Пушкин. Его вещи из хаты были вынесены". Сопоставляя этот факт, любой бы сообразил, что Пушкин сломился в рабочку из-за своего телефона и симки "с важными сведениями".

    На этом злоключения Витьки не кончились, а только продолжились. После обеда отвалился небрежно кормяк: "Такой-то есть? К следователю…"
    Растерянный, растрёпанный Витёк, спавший в свою очередь днём, вскочил, накинул на ходу олимпийку и, как всегда спокойно, пошёл навстречу неприятностям. Он вернулся в шоке, потерянно улыбаясь - видно было по лицу, что человеку не по себе.
    Рушан с ходу спросил. - Что? Пушкин?
    Витёк кивнул: - Какой-то он… - и не нашёл слов.
    - Ну что, что? Поволокло сизого?
    - Ну да, да, - смущенно замялся Витёк. - Грузит по полной. Чуть ли не 105-ю (убийство). Говорит, что мы были вдвоём, и что он видел, как я парню какому-то горло перерезал…

    Обычная история - человек (недочеловек…) сломился в "шерсть", и теперь спокойно раскручивается под сладкое мурчание (за сотрудничество тебе будет скидка, поблажка, возьми на себя и на подельника вот то и вот это…) - и он наговаривает и на себя, и "на того парня" - и то мы украли, и здесь были, - грузясь, как танкеры, всеми районными "висяками" и "глухарями". А что? Признание - мать правосудия, или по крайней мере, бабушка… У нас в России всё лучше, чем на Западе, и даже раскрываемость выше, чем в Скотланд-Ярде!…

    Что этому "невольнику бесчестья" пообещали за голову Витька - вряд ли выяснится в ближайшее время: с "шерстью" связи нет, да и зачем она сдалась. Вот только и больно за Витька и удивляет мелкость, мелочность, до какого мизера может скатиться двуногий беспёрый прямоходящий: из-за разбитого телефона с "личной" малышкой минус с плюсом попутал.

    Бывает и наоборот. "Домик" (бывший участник известного проекта поносников "Дом-2") несколько месяцев катался по централу из хаты в хату - то там не уживётся, то отсюда его попросят по-хорошему: со всеми поругался или допёк. Короче, всё на землю спуститься не мог - как же, всё-таки из "Дома-2" - это вам не хрен собачий… Так и шатался, пока его всё-таки не отправили восвояси, к своим, в "шерсть". Тоже из-за телефона.
    В той хате, последней, откуда "Домик" стартанул к своим - был телефон. Чтоб сильно не напрягать никого из парней и не закабуриваться телефоном на целый день на случай шмона, иногда трубу хранили в буханках старого, вчерашнего хлеба. И "Домик" об этом знал. И отдал эту буханку, когда забирали баландёры вчерашний недоеденный остаток черняшки. Домик пытался оправдаться, что перепутал, что случайно забыл. Хотя забыть о доставшемся всей хате дорогущим способом телефоне, с которого всю ночь кто-то звонит, дрожа от нетерпения и редкого счастья - вряд ли возможно. Невозможно забыть - если ты ценишь и тех, кто там, и тех, кто здесь с тобой ломает одну пайку.
    Домик забыл. Ему предоставили возможность - отшуметься на волю и восстановить "т". Он отшумелся. Но вместо трубы затянул телевизор, посчитав, что это гораздо лучше, и проигнорировав просьбу людей. И за это (не понимая искренне за что) уехал в "шерсть". Связь и развлечения - несопоставимы. Связь может изменить судьбу. Развлечение - только продлить агонию. Кроме всего прочего, телевизор - остаётся во владении СИЗО (его можно затянуть только со всеми документами, товарным чеком, и сразу оформив дарственную на СИЗО).
    Тоже homo sapiens, тоже сломал себе судьбу из-за телефона, и - гордого звания участника свального телевизионного шоу.

    Повторюсь, что лучше бы у нас установили в хате несколько видеокамер. Стране и нашим близким полезно было бы такое зрелище. Да что там: каждый вечер улицы бы пустели - во время выпуска наших накопившихся за день новостей: то шмон с пристрастием, то хрюкает кто-нибудь в кормяк при переводе календаря на следующий день, призывая забежать "кабана", то понос, то золотуха… Хоть наши истосковавшиеся женщины посмотрели бы на настоящих мужчин, которых от них спрятали, оставив им каких-то лоснящихся перекормленных недотыкомок или обиженных полу-подростков, полу-педиков, или наоборот недокормленных неудачников, из которых и выбирать-то некого (впрочем, это, конечно, преувеличение, а возможно и ревность - есть, конечно, на воле, нормальные).
    Поучительно было бы для многих - как проявляется тут натура, как очевидно отсюда другое - насколько там, на воле, всё расслаблено, насколько по вольному не следят за словами, и за поступками… Думаю, в нашем бедственном положении с мужиками в России, женщины бы приступом брали централ (и кто бы посмел их остановить?), хотя бы ради таких неотразимых личностей, как Амбалик. И многие бы призадумались: чем они занимаются, какой чушью, и как можно сломать себе судьбу ещё на свободе?..

    Арчи лежит на "пальме", на верхней шконке, и вслух, на всю хату, зачитывает гороскоп из уцелевшей от глаз Малого газеты. Газеты приносят пачкой, раз в неделю - месячной, двухмесячной давности. Впрочем, какая разница? - все новости и так неинтересны. Что тут читать? Как политики преуспели в политике? Мы видим. Как хорошо у нас живут отдельные успешные личности? Мы догадываемся. Как борются с проблемами поносники - главы администраций, полу-покеры директора ликероводочных заводов, голубые не только по рубашкам министры внутренних дел? Мы чуем на себе, всей своей кожей…

    Арчи угорает:
    - Скорпионы!.. Благоприятный период предоставит вам новые карьерные возможности: стоит трудиться не покладая рук… Кто у нас не покладая рук? Тимур, ты у нас карманник, не Скорпион случаем? Вот сегодня надо было, не покладая рук…
    Тимур только отмахивается - поросёнок, лежи.
    - Репа, слышь, а может это тебе? Смотри - не нагонят, если будешь спать на дороге…
    Репа отвечает, лежа на животе, так и не поворачиваясь от стены: - Я не сплю. И я не Скорпион.
    - Точно, ты дельфин! То сплю, то не сплю, то сплю, то не сплю… Козерог. Перед вами может возникнуть достаточно сложная, но выполнимая задача… Репа, может, ты Козерог? Готовься глотать точковку, сейчас залетят… Избегайте частых встреч с начальством! Короче, при проверке - Козероги в шахту…

    Это длится довольно долго. Гороскоп заканчивается обычным пожеланием: "удачи вам!", и Арчи подытоживает: "Удачи вам, пацаны, и фарту, и скорейшего срыва на "золотую"!
    Не успел он сорвать аплодисменты, как звякает замок, все напрягаются - опять новый рулет, за ним - новый человек, за ним - новые хлопоты, новый ожог, привыкание к тому, кто ещё не знал, что он член семьи. Хотя, кажется, на этот раз проблем - не будет: вводят дедушку под шестьдесят (или на столько он выглядит), что уж тут-то может быть "нового-хренового"?

    Саныч спит. Амбалик тоже. Навстречу новенькому, насмотревшись как это делают Саныч с Амбаликом, выходит Рушан. Производит первый, поверхностный амбулаторный опрос - как по жизни, всё ровно? Не было ли гадского-блядского? Видно, что дед, почти пенсер, половины не понял, о чём речь, или сделал вид. Всё перешло на панибратские стрелки - а где жил? А того-то знаешь? А вши-блохи есть-нет? На матрасах спал ИВС-овских, откуда обычно завозят этих животных? Просматривают швы на рубашке, принимают от него чай-май, кофе-шмофе, блок "Примы"… И хата вновь успокаивается. Дядя Вася сидит за дубком, попивает "купчика", озирается…

    Прошло часа три. Дядя Вася всё озирается, тревожно глядит по сторонам. Вряд ли его интересуют облепившие стены дрозофилы. Что-то не то. Молодёжь бегает по хате: нарды, беспрерывные перекусы с "бичиками" и толстенными бутербродами. Кто-то нет-нет да принюхается: - Эй, кто там на долине? Что за запах? Репа, опять ты? Что ел-то? Смотри, тапочки оборвёт, держите его семеро! - бубнит Арчи с набитым ртом. Репа оказывается, спит всё ещё за занавеской из простыни, а на долине Вихорь бреется.

    Откуда всё же запах?
    Вскрылось, но не сразу - дядя Вася наложил в штаны. В боксике, когда поднимали, долго терпел. Здесь чего-то стеснялся или опасался, и в оконцовке - опа! Нежданчик…
    Нашли ему штанцы, вскипятили несколько литровиков воды - обмыться над долиной, всё в лучшем виде… Но всё равно нервничает что-то дед, темнит дядя Вася, что-то жжёт ему ляжку - вертится на всякий звук…

    Понемногу просыпаются, возвращаются из Матрицы, Амба с Санычем. Амба читает накопившиеся за его сон малявки, а Саныч садится напротив дяди Васи:
    - Хромаешь? - спрашивает Саныч, свободный от предыдущих сведений, как бы вскользь, как бы нехотя.
    - Что-что, не понял? Я по-вашему не очень-то.
    - От кого топаешь, дед?
    - Ни от кого. Я вообще с деревни. Не знаю, что тут и как, это вы тут сидите…
    - Сидят куры на насесте, а мы срок отбываем, - роняет Саныч, прикуривая, посматривая на дедка одним глазом, другой прикрывая от дыма. - Сколько лет тебе?
    - Я с пятьдесят первого. Пятьдесят пять, выходит, своих…
    - А выглядишь старше. Жисть потрепала, так, дед? - выпускает вверх дым Саныч. И на потолке мушки, и желтизна от слабого освещения. - Сам откуда?
    - Говорю, с деревни. Сам я, вообще-то с Баку, русский… Служил под Питером, в войсках дорожных. Год прослужил, часть расформировали, и я - сюда, в эти края.
    - Сюда?
    - Да, женился. Дом в деревне купил. Вот, на старости лет, повздорили со своей-то, я ей челюсть маленько рихтанул, а она меня засадила. Год посёлка. Обычная история.
    - Да не очень обычная, - спокойно, глядя "дяде Васе" прямо в глаза, уже с некоторой силой сказал Саныч. - Кто это из Баку, сюда, в солнечную Коми, после года армии, стремится? Природа, что ли, понравилась? На открытках учимся?
    - Природа?.. Не знаю, при чем тут природа? - заерзал дядя Вася, подыскивая нужный ответ. - Говорю, сам женился, дом купил, вот и переехал.
    - Ну да, ну да… Не сидел?
    - Нет, нет, не сидел. Ни разу.
    - Ну да… Ну да… - Саныч лениво, кончиком "Мальборо", указал на наколки - перстаки на левой руке, надпись вязью на правой: - А это? Память о малолетке?
    - Говорю, не сидел. Ну что вы за люди!
    - Люди, как люди. Штаны дали тебе новые. Ещё есть наколки?
    - Наколки? - вспотел дедушка - не дедушка, ровесник после-сталинской России. - Есть парочка. Я вообще-то в химзащите работаю, на лесопромышленном… Нас в Обнинск послали - там, где атомная станция, обеззараживать. Вот там, на вахте, мне накололи…

    Молодёжь, почуяв кровь, наскакивает - химзащита - это пожарники - это МЧС, а МЧС - это войска, красные. Синие снаружи, красные внутри. Но дядя Вася от них отбивается: химзащита - это производство. Но не от Саныча, который спокойненько ждёт, пока дядя Вася медленно расстёгивает ворот рубашки, обнажая наколку вокруг шеи: цепочка, и на ней - крестик: - Это в память о дочери…
    Саныч, знающе, усмехается: - Ну, дед, а говоришь - не сидел. Мы не этой масти…
    Что за масть - интересуется молодняк, и узнает, что крестик на шее - это завхоз.
    - Это я в память о дочери. Пока был на вахте, в Обнинске, она умерла. Я даже на похороны не успел, не отпустили. Вот и наколол… Там станция, атомная…

    Амбалик, услышав краем о чём речь, отвлёкся от своего романа в письмах, от бесконечных "опасных связей" и тоже вошёл в разговор, на спокойной и настойчивой ноте Саныча:
    - Дядя Вася, дуру не гони. Был завхозом? Или в ДПНК прислуживался?
    - Да не был я нигде! - затроил явственно дядя Вася.
    - Ну разденься, хоть до пояса покажись… - уже по-гестаповски спокойно, с угрозой, по-мюллеровски максимально вежливо предложил Амбалик, ещё не накинувший ни майки, ни рубашки, сверкая мёртвыми головами в фуражках люфвтваффе на левом и правом предплечьях.
    Дядя Вася нехотя стягивает свежую рубашку, обнажая на своих плечах - то ли тюльпаны, то ли лилии, или орхидеи - слабый уже от прошедших лет рисунок, похожий на нечеткую китайскую живопись. На дряблом животе - расползшаяся иконка и корявые надписи. Амбалик с Санычем, переглянувшись, смеются:
    - Не сидел, говорит… Перстаки, цепочка, лилии, иконы, - тыкая в дядю Васю как в экспонат на музейном подиуме, на живое чучело старого продажного зека, наглядное пособие - как попусту прожить жизнь…
    - Ребята, товарищи… Это просто баловство… Это на вахте, на Обнинске, пять лет назад, может, слышали? История громкая!..
    Амбалик прищуривается, потом тыкает в свои наколки, в черепа и прочее:
    - Вот. Этим пятнадцать лет. Понял, о чём я? И не надо мне говорить про пять лет… - указывая на бледные, расплывшиеся почти до "водяных знаков" тюльпаны. - Этим минимум двадцать, двадцать пять!..
    Дядя Вася молчит, натягивая до шеи рубашку, говорит в сторону, отводя взгляд, настаивая на не прокатившей версии:
    - Баловство. Плохо получилось… Жжёнка неудачная…
    - Ну ладно. Сейчас начнётся: жжёнка, тушь-чушь… Дуру не гони, - Саныч уже разозлился, закипел. - Слышь. Насчет гадского-блядского поясни?
    - Да не понимаю я этого!..
    - Ну, заявления писал? Кого-нибудь сажал? Подумай… - Саныч с Амбаликом уединяются в проходе между шконарями, переглядываются, им даже не приходится разговаривать по сути. И так всё уже ясно, согласно их междометий. - Да ну на хрен!... Ну, конечно, Обнинск!.. Не знаю, не плавал… Куда мы попали? Ох этот, поселковый контингент, спецлютый режим… Сплошь дятлы продуманные, да, Арчи?
    Толстячок Арчи кивает сверху, и заговорщически подмигивает.
    - Короче, две минуты тебе, дед! Определись! Гонит, определенно, а что гонит? Не то пальто!..

    Дядя Вася опять присел на краешек трамвайки, озираясь, чуть не во второй раз собираясь менять штаны. - Что-то не то? А что?
    - Ну как, заявления писал? Люди из-за тебя страдали? Сидели? Сейчас ведь пойдет о тебе курсовая по всему централу, что заехал "дядя Вася" - и если что за тобой есть - нам отпишут - всё выяснится, - поясняет уже Репа, как младенцу, очевидные вещи.
    - Да было, один раз, так это давно уже… - дядя Вася поясняет восемнадцатилетнему Репе, как о какой-то мелочи, которая ему, пацану, и знать-то не обязательно - всё прошло и быльем проросло. - Давно, сейчас сочту, тринадцать лет назад…
    - Ну, и дальше? - выходят Амба с Санычем.
    - А что дальше? - оборачивается дед.
    - Что было-то?
    - Да, подхожу к лодке своей моторной. А денег нет…
    - Что за деньги? В лодке? Кто украл-то?
    - Кто-кто! Юрка "Точило", кто… Деньги там у меня были, да ящик водки на продажу…
    - Ах, водки…
    - Да, водки! Время-то тяжелое было. Перестройка. Водка, деньги за водку. Наценку-то я маленькую давал - все знали. Зачем воровать-то!..
    - А сколько "Точиле" дали?
    - Да немного… Два года всего.
    - Всего? - нервно хохочет Амбалик. Саныч, совсем озлившись на современника, будучи вовсе не кровожадным. - И что? Дорого два года-то оценил?
    - А что он… зачем воровать… Деньги за водку, да ещё и ящик…
    - Барыга. Ты барыга. Ты понимаешь это? Нет? Водкой торговал, долго?
    - Да один раз всего. Вот пару ящиков раскидал по деревням, да этот не успел. Время тяжёлое было… Надо было жить…
    - Барыга ты. Понимаешь ли ты это? Торговец смертью… - Саныч уже диагноз поставил: - И человека через жадность свою блядскую посадил! На два года.
    - Да что там! Это же давно было. Он же давно отсидел, вышел. А продал-то я пару ящиков всего… Воровать вот зачем?
    - Пару ящиков?
    - Да парочку-парочку! Немного совсем! - огрызается "дядька"
    - Водка, паленка, "рояль"… А дальше что - "Троя", "Снежинка", "Лимон", "Максимка"? Героин, кокаин, план, - раздается со шконки
    - Ну "Троей"-то совсем немного, пару раз только, в своём районе…
    - Так у тебя район, оказывается, свой был?
    - Ну так, вокруг дома…
    - А помнишь, кто это замёрз у вас там зимой? От "Трои"? - опять раздается голос со шконки, занавешенной ширмой. Дядька нервно дёргается в ту сторону, потом на Саныча, в ту сторону, опять на Саныча, который в упор его разглядывает. А вдруг там, на шконке, сосед его - ведь не видно…
    - А эта-то… Да она сама замёрзла… Да она и "Трою"-то не допила, так, глотнула неразбавленной…

    Был или нет этот случай - не знаешь, вопрос задан наугад, но в точку - история типичная: сколько их помёрзло? Помёрло, отравилось, отошло в вечность по этой страшной дороге хим.нападения, а никакой не хим.защиты.
    - А тот, которого машиной сбили? И шофёр, и парень тот - оба тоже под "Троей" были…
    - А эти-то… Дак ведь они не у меня брали, они в том конце… Не у меня они брали, - уверенно, по-свидетельски, врал дядька. - Нет, эти не мои…
    - А те, что у тебя?
    - У меня никто не помирал. Никто.
    - Сколько всего померло мужиков-то? Двадцать, тридцать, шестьдесят?
    - Да кто их знает. Время тяжелое… Мрут…

    Саныч, уперев руки в боки, смотрит сверху вниз на дядьку, который старается не глядеть в глаза, блуждает по хате, ищет за что зацепиться. - Слышь ты, хрен старый. Ты - барыга и терпила. Да ещё, сдается мне, ДПНК и завхоз…Так и отпишем?
    - Пишите что хотите. Давно это было. Я объясню.
    - Объяснять не надо. Репа, давай сюда, - подает голос Амбалик, уже потерявший интерес. - Репа! Давай с коряком и ручкой, ко мне. Пиши строгий…

    Отписывается малява на положенца, на Костю, которая идёт "строгим контролем" - особо аккуратно. Амба заваливается спать - ему ещё всю ночь общаться с "губернией", с Оленькой: дорога на них только ночью, только после проверки и до утра. А Саныч нервничает, курит, заедает нервы шоколадными конфетами, которые Сова хранит только для него, для "папы Саныча". Для "папы Амбалика" у него - ручки и ластики, и дезодоранты.
    - Слышь, Саныч. У нас в деревне одна такая торговала тоже "Троей". Отправила на тот свет пятьдесят четыре мужика. Как подходит пенсия - она уже на почте, с тетрадкой. Пенсеры только пенсию получат - она тут как тут: вот! Записано в долг! И забирает всё до последнего. Приходят бухенькие к ней, ночью, берут по фунфурику… А кто его знает - сколько она записывает? Тоже - тяжелое время жить-то надо, та же песня… Однажды приехали к ней на день рождения шестеро или семеро, в масках. Всю семью на пол, а её - к стенке. Она просит - возьмите всё - деньги, что угодно… Всё есть, ничего не надо, только отпустите… Ничего не взяли, только мозги по стенке размазали, и уехали… Вроде, так и не нашли, кто сделал. А её ни одна собака не пошла хоронить, не то что люди. Самое уродское - семья-то её ест, пьет, живет там. А кровь, мозги - даже не стёрли. Едят, спокойно…
    - Турма сидым… - очнулся Саныч. - Мозги по стенке нельзя…
    Дядя Вася вздрагивает, ежится, понимая, что пришло время ждать невесёлого для себя ответа - что отпишет положенец. Вряд ли, что хорошее.
    Саныч всё же на нервах, на фоксе, не может писать своей Оленьке, пока рядом такой типок, вскакивает: - Сало есть у кого? Ой, есть хочу! Эй, арестованные! Или вы арестанты? Сало, спрашиваю, есть?!
    Сова лезет на решку, достает из чьего-то пакета кусочек, обернутый в газету: - Вот.
    - О, Сова, человек! Сало, сало - где же сало? Это у Твардовского? Помню ещё!

    Хата начинает жить, не обращая никакого внимания на "дядю Васю". Через час приходит ответ. Издалека уже слышно, как ответ переправляют от хаты к хате: в вечерней тишине чётко раздаются гулкие удары в парапет дорожников, которые друг друга предупреждают таким образом - строгий, всё отложить, очень срочно!.. И вот в одной хате: раз-два-три! - в невидимый гулкий барабан. Через минуту - снова стуки, уже другим цинком: "Спартак - чемпион!" - контроль не морозят, гонят без задержек - что-то важное, возможно, чья-то судьба…
    Наконец, ответ у нас, у Амбы в руках. Он не спеша разворачивает, молча читает - так же отдает Санычу, другим, читайте сами…
    - Ну что, дядя Вася, не хотел сам рассказать… - холодно говорит Саныч
    - Да я что!.. Это было давно… Я всё объясню…
    - Поздно уже. На пятак!…
    - Я же русский!
    - Какой ты русский? Ты гондон - русских сажал и по могилам распределял!...
    - На пятак! - требует Саныч. - Воркута, Сява, Репкин! Читайте вслух кто-нибудь. Ну что, дядя Вася, плохо ты жил… Нехорошо ты жил…

    От первой же неожиданной затрещины "дядя Вася" валится назад, уже привычно к побоям свернувшись в клубок, закрыв голову и подтянув ноги к животу. Удары не очень сильные - шлёпают не кулаками, ладонями и запястьями, скорее, от души, без разбора, для того, чтоб проучить - настоящее-то рукоприкладство запрещено настрого. Да ещё если синяки останутся, то не оберёшься хлопот: объяснительные, медчасть - а это не надо ни хате, ни операм…
    - Я всё объясню… Это же давно было, прошло всё! - поднимается дядька, когда от него отходят те, кто участвовал в истории. Он стоит, дергается при приближении каждого, кто идёт по хате мимо него, ожидая пощечины, удара. Но его уже никто не замечает - нужен больно. Только Саныч инструктирует:
    - Берёшь рулет, вещи. Утром, по проверке - к своим! Тебя никто не бил - надеюсь, объяснять не надо. Думаю, понял, пёс…
    - Понял… Я всё же хочу объяснить…

    Амбалик стоит посредине, уже занимаясь молодёжью. - Заедет такой "дядя Вася". А спросить толком - никто и не спросил…А потом - у "дяди Васи" ножки больные… А ну-ка, принесите-ка чаю в постель… Так? Рушан, тебя тоже касается. Ты ведь в первую очередь не прав. Что ты с ходу - а того знаешь? А этого? Зачем? Да кто тут кого знает? Турма живём, забыли! Так ведь можно тоже получить за такого "дядю Васю"…
    - Да он сразу не определился. Я же спрашивал, - оправдывается Татарин, ощущая свою оплошность - поспешил, обманулся, правда.
    - А он тебя понял?
    - Говорил, что не было ничего, всё равно.
    - Конечно, людей сажать да закапывать - это для него ничего, всё равно. Внимательней, Татарин, к людям…
    - Понял, не дурак, - соглашается Рушан.
    И через несколько минут уже играют с Амбой в нарды. Татарин выигрывает, и на каждый удачный ход Амбы радостно восклицает на всю хату:
    - Что творят канадцы!

    Тюрьма живёт, организм работает, всасывая полезные вещества и изрыгая шлаки, а без этого - организм отравляется, засоряется, болеет всеми болезнями, от поноса до золотухи. "Дядя Вася" всю ночь стоял у кормяка. И с проверкой ринулся с рулетом вперёд, мимо проверяющих, к своим, объясняясь на продоле, что не так:
    - Да душно там… Жарко слишком…
    И всё по новой - час сурка, день сурка, год… Хата про "шерстяного" уже забыла:
    - Вопросы?
    - Старшой, в баню когда пойдём?
    - Я что, на банщика похож? Где у меня надпись "баня"? Вопросы?

    Баня жизни - то жар, то холод, вся дурь когда-нибудь выходит, до последнего лишнего слова, раскладывается всё по полочкам: свои - к своим, чёрные - к чёрным, белые - к белым. Приложится каждый к народу своему, как написано про ад, и про людскую жизнь. Здесь каждый страдает по-своему: для кого-то "золотая" также желанна, как для верующего - рай. Но многие не находят этого рая, вновь окунаясь сюда, где всё привычней, проще, потому что там - определиться и жить сложнее. Там, оказывается, тоже неволя, но такая хитрая, что не сразу это обнаруживаешь - выходишь, а кругом всё не то, и всё не так - и продают, и предают "за положняк"… - бредут мимо как ни в чем не бывало и "Домики", и "дяди Васи" - одна надежда, что в этой кровавой бане, в кровавой каше в стране - осталась здравость, осталось - белое, остались те, кто не будет писать докладные в кармане, продавать и предавать, кто просто добр, ни по какой причине, просто так - потому что осталась широкая русская натура, чистая ни по какой причине, Бога ради…

    ###

    Перед глазами другое. Автобусом возвращаемся из Франции. На Елисейских полях уже зацветают каштаны, а в Белоруссии вдоль огромных полей, по перелескам, только-только занимается зелень. Вдали, по полям Белой России ползёт трактор. Здесь уже другой воздух - чистый, бескрайний. Здесь, по этим полям когда-нибудь пройдёт Хозяин - белый Царь…


    Конец первой части.

     
    Юрий Екишев
    "Россия в неволе"

    [ НАЗАД ]
  • Комментарии (0)
  •  
     
    События
    17-03-2016 Крымские узники Афанасьев и Кольченко в пыточных условиях колоний ИК-31, Коми, и ИК-6, Копейск
    13-03-2016 Избиение и фабрикация нового уголовного дела в отношении Сергея Мохнаткина
    13-03-2016 Борис Стомахин находится в состоянии сухой голодовки
    13-02-2016 Анонс пикета в защиту политзаключенных «Хватит фабриковать дела!»
    13-02-2016 Избит гражданский активист Евгений Куракин, преследуемый властями за защиту жилищных прав граждан
    26-12-2015 О ситуации политзаключенного Богдана Голонкова, дело АБТО по письму от 08.12.2015
    26-12-2015 Дайджест политрепрессинга декабря 2015 года
    18-12-2015 По политической 282-й начато преследование алтайского музыканта Александра Подорожного
    17-12-2015 Новый фигурант Болотного дела Дмитрий Бученков: политическая биография
    12-12-2015 Ильдар Дадин – первый осужденный «по уголовке» за несанкционированные мирные протесты

    Публикации
    01-02-2015 Жалоба о нарушении права осужденного Ивана Асташина на переписку
    24-01-2015 Владимир Акименков – об оказании помощи политзаключенным и преследуемым
    03-11-2014 Норильская ИК-15 препятствует Ивану Асташину в обращении в международные судебные инстанции
    02-11-2014 О деле и об оказании помощи политзаключенной Дарье Полюдовой
    02-11-2014 «Вечный штрафник» (о политзаключенном Борисе Стомахине)
    05-07-2014 Владимир Акименков: После Майдана Путин бешено закручивает гайки
    23-06-2014 Алексей Макаров: "Сердце моё - в Украине..."
    19-06-2014 Политзаключенный Иван Асташин (АБТО) о российской тюрьме
    24-05-2014 Дело Краснова и других: националисты, антифашисты и теракт на бумаге
    11-01-2014 Кто здесь самый главный политзек?

    Мнение читателей:
    18-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    17-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    14-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    10-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    08-11-2017  nexans millimat 150  Травля историков Александра Барсенкова и Александра Вдовина

    Москвы msk-intim.com сайт.

    © «За волю!»
    Дружественные ЖЖ Андрей Бабушкин Наш ответ Чарли Мэнсону - Ян Мавлевич
    Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования