в  защиту  политзаключенных
«For Will to Freedom!»
против  политических  репрессий
«Наша воля к победе не должна иметь границ,
пока мы в неволе...»
«ЗА ВОЛЮ!»-в защиту политзаключённых-против политических репрессий
События   |   Публикации   |   Подшивка газеты   |   Авторы   |   Рубрики   |   Newspaper in English
 Юрий Екишев "Россия в неволе"    Суббота, 18 ноября 2017, 05:04 
Главная
  • Узники режима
  • Практическая информация
  • Кто был
  • ЗэКаТворчество
  • Книга - лучший подарок
  • Фото
  • Гостевая книга
  • Помощь юриста на сайте
  • Ссылки

  •  
    от Flexum.ru

    Подписка на рассылку:
     
     
    Голосование

    # 11. Последние из неиндейцев

    для печати  


    Красные не так уж и разъедают чёрных, как индейцы, они же албанцы, они же набранные по объявлению, они же упавшие из бомболюка - случайные, не определившиеся по жизни человеки-пассажиры, "обезьяны необоснованные", живущие кем жили - плывущие по течению пузом вверх полудохлыми рыбами. Что по пути случается, то и будет: подвернётся телефон - подтибрят, подвернётся хорошая работа - будут прохладненько работать, могут даже и на выборы сходить от скуки, но чаще проходят мимо всего, что не сулит никакой выгоды. Никогда и никуда, кроме тайного мелкого рывка, они не будут двигаться сами, больше всего ожидая, что будет проплывать крупная акула, к которой можно на время приклеиться, и около которой поесть, поспать вдосталь.

    Амбалик изнывает от скуки - в хате полная тишина. Кто мог - забились по шконкам по трое на две и бандерложат, бизонят вовсю. Никакой движухи. Даже воздух, кажется, висит как лондонский смог, хотя этот туман - из дыма дешевых сигарет, испарений с дольняка, бронхитного дыхания, влажных вещей - трудно назвать воздухом, это тюремная смесь, оседающая таким плотным запахом на вещи - на полотенца, простыни, что вряд ли когда выветрится. И тот же горький безжизненный осадок - на душах. Вот она - победа толпы. Это болотце - полная противоположность всей его долгой тюремной жизни: пару дней, или недель - на воле, и уже - не успев очухаться, отжиться - знакомый до боли возглас продольного: "Кипяток брать будем?" - звяк кормяка, жесткий шконарь, ИВС-овская постоянная полутьма… Вроде еще вчера лежала, размякнув во сне, на руке какая-то девочка из-под какого-никакого Оренбурга, или Екатеринбурга… От её раскрытой тёплой подмышки несло лёгким ароматом незнакомой щедрой и доверчивой женщины (обещал жениться, не обещал - не помню…) - и здрасте! - те же и то же: кипяток брать будешь? - то же самое, но не одно и то же, как в том анекдоте…

    За шестнадцать амбаликовых лет малолетки, пересылок, лагерей - ему ясно видно, что индейцы не то что бы побеждают, но все больше превосходят количеством своего племени. Вот настоящая опасность для его мира - утонуть в затхлом болотце недоверков, ничтожеств, в болоте безвестности, от постоянного контакта с которым - сам рискуешь стать таким же, по кругозору и действиям… И не он один это осознаёт: чёрное море все меньше, всё страннее, всё более расплывчаты болотистые неверные берега, которые наступают как солончаки на Арал… Все ближе - ничто.

    Безик дает о себе знать малявкой: "Юра, здравствуй! С самими наилучшими пожеланиями и теплом! У меня к тебе одна просьба. Пусть она тебе не покажется странной: удели мне хотя бы несколько строк в своей книге. Я совершенно серьезно. Если выйдет - вот тебе адрес (домашний). Туда, когда книга будет готова, можно занести. Там всегда знают, где меня можно найти. И еще маленькая просьба - найдется кофе, или шокольдос, что-нибудь сладкое, по дружбе - тусани. Заранее благодарю, удачи, скорого выхода на "золотую". С искренним уважением, твой Я"

    Думаю, просьбу Юры я выполнил в полной мере, как мог. Конечно, здесь можно было сказать больше из того, что в жизни происходило со многими, но все это было бы несколько однообразно, и к тому же мои "хроники Риддика" имеют несколько иную цель. Хотел бы я описать характеры в духе Тараса Бульбы или Ильи Муромца, но здесь их нет пока, хотя некоторые, как пятидесятилетний Саныч, отсидевший из них двадцать семь лет, прошедший всё - от битья, до четырёхчасового обливания холодной водой на соликамском морозе ("Генерала Карбышева хотели из меня сделать, суки!") - многое могли бы поведать того, чего нынешняя Россия себе не представляет. Сам он тоже с горечью замечает: "Сейчас фуфло - как с добрым утром! Раньше была - тюрьма, а сейчас - не пойми что…"
    Хотя, кто его знает, может пока до времени скрыто от нас многое - русский дух способен вместить очень многое - и святость, и разбойничью жизнь. Может, со временем из моих соседей и обнаружатся новые Опты, разбойники благоразумные: будут ещё и Ильи, и Тарасы. Чтоб этот русский святой дух и дух воинской доблести проснулся - возможно и он испытывается грядой таких испытаний, и он, казалось бы, гибельно тонет в болоте поклонников золотого тельца. Испытания имеют положительную сторону - "надобно прийти искушениям, чтоб выявились лучшие" (ап.Павел), и еще - "кто бежит искушений - избегает добродетелей" (по-моему св. Исаак Сирин). Нужно, чтоб кто-то переболел болезнями бездействия и пустых мечтаний, кто-то прошёл путём деятельного освобождения от своих страстей, как жизнь в Сечи Запорожской, и - опять прихожу к тому же самому, зову и ищу тех, кто стал для других путём: "и ты хребет свой делал как бы мостовою, и спину свою как бы улицей для проходящих…" (Иеремия?)

    Пока я был на ИВС - в хате ЧП. На вечернюю поверку некоторые еле встали, и шатались (от самодельной браги). А на следующий день, по густому духу в хате и сивушному запаху - отмели остатки, литров пять, спрятанных в бачке для свежей воды. Захожу в хату - Амбалика нет. Оказывается, Юра-Х…чик (никто и не знает, как его фамилия-отчество), вызвал его на разговор. Можно сказать, на допрос. С ходу заявил:
    - Давай, как нерусский нерусскому! Кто брагу ставил?.. Спрос с тебя, как с понимающего…
    Амба смеётся. Его отец - болгарин-катала, мамка русская, южная - и сам он выглядит, как Ален Делон, только чернявый и волосатый, побрутальней и гораздо обаятельней, с признаками классической греческой красоты и неотразимой мужской привлекательности (вещдоки - пачки маляв с побежденными женскими сердцами, отданными ему, только ему, единственному такому во всем мире, - "смотри, если узнаю что…" - через раз, разными почерками).
    - Да я что, начальник? Веришь - нет? Ни сном, ни духом… Это всё албанцы необоснованные, махновцы, мутанули что-то втихаря… - честные оливковые глаза Амбы сияют так, что никакого полиграфа, никакого детектора не надо - не врёт, не могут эти глаза врать. Юра-Х…чик в растерянности, и верит, и не верит, ведёт его обратно и вызывает всех подряд:
    - Кто? Все равно узнаю кто! Амбалик? Липа? Татарин?

    В результате Танк вынужден грузиться, иначе всё будет по новой. И - на выход с вещами… Если бы никто не загрузился - было бы хуже всей хате. Подвернули бы крови по полной: кружька, льожка, подваль! (всё с акцентом Юры-Х…чика).
    И, наверное, в отместку за вольности с брагой (больше ничего и не было, подумаешь, не допили несколько литров, значит, не особо-то и хотелось…) - стали закидывать в хату индейцев с этапов - пачками. Если характеризовать их хоть как-то (вернее, пытаться), то лучше булгаковского Шарикова Полиграф Полиграфыча на разных стадиях своего получеловеческого революционного пути - ничего и не приходит в голову.

    Заходит такое чудо в перьях: в кирзовых сапогах (или валенках, или в обуви, которую вообще трудно как-то назвать - ботинках в виде булыжника), в одних мятых, подвязанных верёвкой, бичевских штанах - только вчера корова жевала, подвязанных так, что из-под дырявой непонятного цвета рубашки, кажется, что у него там подвязана морковка (ни трусов, ни майки). Под мышкой - чисовский рулет и маленький пакет непонятно с каким скарбом. Длинноватые, спутанные клоки волос, так и не отмытые баней, и в глазах - страх, и больше ничего.
    - Ты, кто, чудо?
    - Я?
    - Ну не я же, арояша. По жизни ровно всё?
    - По жизни?
    - Ну, я что с тобой в повторялки играю, пасынок дурной?
    - Повторялки?
    Амбалик от изнеможения хватается за голову: - Всё, пойдем пока. Не болей, - падает на место за общаком напротив Кондора. Они, сами того не зная, разыграли сицилианскую защиту (первые три хода), но затем дело приняло привычный оборот. Шахматы в поселковой осужденке - особый вид развлечения. Практически все играют на одном уровне: сначала битва и охота за фигурками друг друга идет на одном фланге, на одной половине доски. Потом, когда там все уничтожается - переходят к оставленному на время другому флангу. Кондор почти постоянно проигрывает Амбе, но от этого игра для обоих не становится менее интересной.

    Кондор - действительно напоминает птицу, огромную, допотопную. Плоскостопой походкой, сложив большие руки (с татухой в виде скорпиона), он ходит по хате, щелкая костяшками пальцев, не замечая индейцев, записав на свой счет очередной проигрыш Амбе (на предыдущей неделе он в доминошки проиграл ему блок сигарет, теперь взялся за шахматы, но на интерес, лишь бы хоть разок, но выиграть). Потом, разжав пальцы, взмахивает птеродактильными крылами - и вместе со своим орлиным башкирским профилем: перед вами чистый кондор, житель чилийских Андов: - Я всё равно выиграю когда-нибудь!

    Кондор хотя бы не индеец. Прошёл малолетку, общий, спустился на посёлок, сейчас через нас едет на строгий. Многие в Уфе, на родине - и не знают, что он здесь - взяли нежданчиком и упекли в поселок, а на длительное поселковое житье-бытье с России везут к нам: валить лес. О большинстве, кто оказался здесь надолго - забывают практически все. Попал в тюрьму - и вчерашние закадычные друзья, партнёры по делам, весёлые девчонки - отворачиваются с удивительной быстротой. Попал в тюрьму - ищи жену… Хотя жены у Кондора нет. "Полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт" - слишком обычная здесь история.

    Но о Кондоре, оказалось - не забыли.
    Щёлкает кормяк: - Строев Олег есть?
    - Это кто? - удивляется хата.
    - Есть, - неожиданно отзывается Кондор.
    - Передача. Распишитесь…
    Заходит даже по здешним меркам огромный кабан, килограмм на сорок с лишним (хотя, разрешено только тридцать на весь месяц). Конфеты, чай, кофе, сигареты, постельное, мыльно-рыльное… Расставленные для новой партии шахматы пришлось отложить. Амбалик, принимая бесконечный поток пакетиков из кормяка, уже замутил у Кондора сигарчух, кофейку, ручечек, офигительных конвертиков - и так далее по мелочи. Пока длится эта ситуация с Кондором, который всё недоумевает - а с какой стати ему на этой пересылке такое счастье? - Саныч уже раскручивает вновь прибывшего индейца - Шарикова на "прописку":
    - Ну что, значит, после проверки готовь тазик.
    - С тёплой водой?
    - Ну, как хочешь. Тебе же задницей в ней сидеть…
    - Ну, дальше. Тазик приготовлю… - напрягается новичок, пытаясь запомнить все сквозь непрерывную вынужденную абстинентую боль во всем теле, особенно в голове, в шлемке, не чуящей никаких подвохов, не способной еще катить на приколе…
    - Ну, и сядешь в него. Штаны спустишь, и перед пикой сядешь, к нам спиной. А мы будем наблюдать, чтоб всё было по-научному.
    - Ладно, сяду. Что это покажет? - растерянный новобранец преступного мира всё принимает за чистую монету.
    - Как что? Сядешь, начнешь в большой палец дуть - если пузыри не пойдут, значит, ты не врёшь - не дырявый. Значит, не брешешь.
    - Да я и так не вру…
    - Но это же надо проверить. А это объективный, научный способ. С водой. Все так прописываются. Знаешь об этом? Не слышал, что ли?
    - Да что-то слышал…
    - А теперь все. Иди. Скидывай с себя всё - и в пакет завязывай, чтоб ни одна шестимостовая дрянь не проникла.

    Шариков-индеец скидывает с себя всё, оставаясь голым и беззащитным перед в общем-то не такими уж злыми арестантскими приколами и шутками. Сообща находят ему, что одеть-обуть: Рушан - футболку, Амба - труселя и носки, Вихорь - трико, даже домашние тапочки: процесс превращения Шарикова в человека пошёл…

    Кондор с Амбой, раскидав дачку, вновь продолжают свой марафон в шахматы. Но Кондор уже играет не так весело, не так радостно проигрывая и выигрывая фигуры. Амба чувствует, что Кондор будто подранен, подбит на лету - и они бросают это дело.
    Опять звякает кормяк: - Строев Олег, на выход…
    - Кондор! Опять тебя. Может свиданка?
    Его уводят неизвестно куда. Но через десять минут возвращается назад. Он садится на свой шконарь и задумчиво утыкается головой в колени.
    - Ну что там, неприятности? - интересуюсь вскользь.
    - Да, юрист приезжал.
    - Какой юрист? - отрываюсь от мульки, которую писал Мишане - узнать, как у него дела перед этапом и дошли ли груза со сладким: орехами в сахаре, халвой и конфетами.
    - Хотят, чтобы квартиру на них оформил - на мать с отчимом…
    - У тебя квартира есть?
    - Да, в Уфе. Осталась после бати. Его убили, и они сначала без меня дачу продали, машину. А вот теперь квартиру хотят. Он мне дает вот такую пачуху документов (со стопку форматки). Говорю - это что? Юрист говорит: я только доверенности оформляю, а что там - не моё дело. Говорю - ну как же не твоё дело? В двух словах объяснить-то можно… В двух словах, говорит - очень выгодно: ты оформляешь квартиру на продажу, на мать. Она продает, кладёт деньги в банк, и тебе с процентов, каждый месяц - падает на твой лицевой счет, или передачками. У тебя же, говорит, ещё пять своих, как минимум… А мамке тяжело - откуда ей брать пять лет деньги тебе? Это что, говорю, шваркнуть меня хотят? Молчит, в сторону смотрит, в глаза боится. Да ну, на хрен, говорю, ничего не буду подписывать, пока с ними не поговорю. Они здесь ведь где-то, правда? Да, говорит, в гостинице остановились на три дня…
    Кондор обостренно замолкает. Как человек, столкнувшийся с неправдой рано, он всё это чувствует кожей, боковой линией. Мамка бросила его с младшей сестрой, когда ему было двенадцать. Отец - то в тюрьме, то неизвестно где. Что такое, горечь, горе - он знает лучше многих. И сейчас - взгляд напряженный, хмурый, и затравленный - от обиды, от исчезнувшей надежды - оказывается, опять то же самое: зло, обман, расчет. Никакой любви. И вся эта передачка - данайский конь… Замануха, дешевая. И втройне горькая потому что от мамки.
    - Дача у вас большая была?
    - Не маленькая. Двести соток земли. Трёхэтажный коттедж. Машина - "Ниссан" двухтысячного…
    - Не кисло.

    Все сочувственно слушают, комментируют - главное, ничего не подписывай, ни одной бумажки. Вот тебе и передачка - задобрить хотели, запудрить мозги, взять нежданчиком, купить. Кондор всё это и так чувствует и понимает, а все равно обидно - мать вспомнила, когда, видимо, кончились деньги от продажи всего предыдущего. Это даже не обида, это никому не выразимая смертельная горечь.
    Так оно и идет своим чередом - "каждому свое", пока в одну сторону: кто-то сидит, а кто-то, как чайка, расклёвывает всё, что осталось у тебя на воле: имущество, наследство, семью. Кого-то забывают, а о ком-то лучше б не вспоминали.

    - Дичь, глушенная веслом! - вскакивает Амба, не довыслушав ситуацию Кондора - обращаясь то ли к новому индейцу, то ли в адрес диких чаек на воле, расклёвывающих последнее без всякого понятия о человеческом. - Когда же я уеду, из этой солнечной Коми? Кого убить?

    После вечерней поверки прописать Шарикова не удалось - он лежал, лежал на своей вате (ватном матрасе с подушкой), потом затрясся - и в конце концов всё вылилось в эпилептический припадок. Стебануло его не шуточно. Кто в первый раз видел падучую - ломанулись маяковать продольному:
    - Слышь, старшой! У него припадок, ну на хрен! Как мы спать-то будем? Вдруг он тут кони двинет! Сделай что-нибудь!
    - А я что сделаю? До утра ничего.
    - Звони на крест (в больничку). Пусть лепила, дежурный, да кто угодно - сюда двигают! Да таблеток возьмёт побольше!
    В результате Шариков со своей падучей концертный номер с тазиком отменил. Но с паршивой овцы хоть шерсти клок - четыре колеса феназепама скрылись у Амбы в кармане.

    Уже за полночь, когда обоих залетевших сегодня шариковых побрили налысо, одели, они всё же устроили "концерт по заявкам" - сидели перед шнифтом (глазком надзирателя) на пятаке с поллитровкой в руке, и пели по очереди (неутомимый "смотрящий за бандерлогами" Антоха-Воркута, предложил, как всегда, другой "микрофон", и наиболее весёлые в хате жеребцы долго ржали) Шариков - первый сидел и пел искусственно приблатнённым горловым манером:

    Сижу на нарах, шарики катаю,
    Тебя, родная, часто вспоминаю.
    Такая шняга - гадом буду я -
    Ты кружку браги, выпей за меня…

    Повторив на бис этот бессмысленный хит, он уступил место своему близнецу, который без слуха, без голоса завыл песню, единственную которую знал, и которую распевал долгими пьяными подзаборными вечерами в своём забытом всеми лесном поселке - о "солдатском цинковом гробу", которого не видел, и о "верной любви", которой тем более ни разу не встречал в пьяных посиделках.

    Так идут дни за днями, лукавые дни - то ли ничего не происходит, то ли постоянное движение и безумие - складываясь в месяцы и годы, постоянно манящие "золотой", как солнце - рыб подо льдом, для которых выпрыгнуть из лунки - из затхлой воды: и жизнь, и смерть. Это наркотик, приглушающий болевые симптомы больного общества: никому не нужные на свободе (кроме торговцев "Троей") аборигены-Шариковы массой едут по посёлкам валить лес, давать кубы и быть безмолвным быдлом для местных князьков-ментов, правящих, как в сталинские времена, с помощью кулака и угрозы; едут по этапам "бродяги", размораживая централы (наш - один из самых сложных по стране: между "черными" и "красными" - очень худой мир: постоянно отбираемые телевизоры, режимные натяжки: полотенца не вешать, под одеялами не спать; сотовые - большая редкость, которую очень трудно и затянуть, и занычить…); под общий восторг заезжающие с районных ИВС молодые девушки (в основном по 105-ой или 111-ой - удар ножом, точный, или не очень - по сожителю), чтобы оставить тут всю свою молодость; приходят в себя молоденькие спортсмены-мажоры, ещё вчера приторговывавшие смертью - планом, герычем - не себе! мы даже не курим (228-я, особо тяжкая, по ней срывов практически нет, а срока - немыслимые), а сегодня моющие полы и долину - впервые в жизни (вместо комфортного душа после тренажерного зала); принимают свою долю охранники, охранявшие чужое добро, чтоб теперь быть здесь на самом низу лестницы - всё катится и медленно, и неотвратимо и легко. Годы жизни могут уложиться в несколько абзацев простого ночного рассказа Амбы.

    В хату на вечер и полночи затянули телефон. Чтоб не все знали - кому в хате не надо знать (сколько уже было случаев: заходит телефон, и через несколько минут - врываются в хату - руки в гору, работает ОМОН! - и успеваешь только выдернуть батарейку, и шваркнуть трубу о стену! - вот вам телефон…), Репка передает груз с телефоном незаметно мне в руку, мы с Амбой киваем друг другу - здесь… Сразу невзначай завешивается полотенцем уголок, вешается на верёвку простынь - на всякий случай, чтоб не было видно с пики ни огонька зарядки, ни случайного проблеска экрана. И нужен постоянный шум, фон в хате - когда телефон включается, то раздается и виброзвонок и короткий ринг-тон. Когда человек говорит по телефону - то это чувствуется, по тембру голоса, по монотонности темпа - и продольный, если даже не смотрит в пику, а осторожно подошёл и ушкует - может понять, что в хате - телефон.

    Хотят отшуметься - многие. И напряжены, и молчат, ждут очереди отзвониться со своей симки - "малышки", или же с чужой - с перезвоном, с обещанием положить денег на счёт. Амба будет звонить долго: и подружке в Оренбург, и своим (у младшего - горло болит, плачет…) - поэтому звонят те, у кого очень срочно. А он сначала садится в доминошки-шаробежки с Кондором, но игра быстро кончается: на интерес Кондор больше не играет, а с остальными просто не интересно.

    Амбе надоедает напряженное молчание:
    - Кому молчим? Когда не надо - так вся хата на бодряке! А тут - менты рождаются, пачками! Репа, Кондор, так и будем молчать?
    - Сам расскажи что-нибудь… - просит Репа. Ему надо отзвониться мамке, а его очередь дорваться до канители вряд ли дойдёт раньше часу ночи - а вдруг она уже спать ляжет?
    - Да что вам рассказать! Дичь, битая веслом! Что вам интересно? У вас же режим - наелись и лежим…
    - Почему "Амбалик"? - кидает первую попавшую тему Репа. Амба, делать нечего, соглашается заполнить эфир, пока там кто-то в углу, ругаясь, в очередной раз набирает pin-код: телефон разбит почти в хлам, зарядка прикручена чужая, еле-еле действует, да и клавиши западают, и к тому же связь - только в одном положении…

    - Да я в десятом классе на танцы пошёл. Танцевали тогда где-то в клубе соседском. Ну, и подвалил ко мне какой-то дядя из местных. Я ему не понравился. Говорит, выйдем. Ну, думаю, что не выйти. Выхожу, а у него - по разбитой бутылке в каждой руке, короче, он на дерьме, и сам не подарок. Ну я, чтоб не ждать - разок левой и приложился. Он месяц в реанимации пролежал, так и не вышел оттуда. Свидетели, девчонки, даже друзья его говорили на суде, что я не виноват. Куда там - так из школы, из класса и взяли. В первый раз поднимали на СИЗО - а мне всё интересно. Сидим в подвале, а подвал длинный, со шконарями, с печкой, с дровами - как тут ориентироваться? Тут меня один дяхон приметил - говорит, первоход, малолетка? Да, говорю. Держись, указывает, рядом со мной - и ничего не бойся. Мне тут чифиру предложили, а я у дяхона спрашиваю - что такое? Воровской компот, говорит, и смеётся - за меня централ каждое утро в пол-шестого поднимает, будешь? Конечно, ору, буду. Ну, я и хапнул. Сначала ничего не понял - только на дольняк потянуло - до смерти. Все смеются, а я отбомбился, возвращаюсь - все тело пошло вдруг двигать само, то плечи, то ноги - и бросает то в жар, то в холод. Болтаю уже без остановки - попёрло волка по бездорожью… И все меня слушают, и ржут… И дяхон по плечу похлопывает: как поднимут с малолетки, я тебя разыщу. Потом стали поднимать по камерам, а меня на малолетку. Заводят в хату, а я такой весёлый, как айсберг в океане - короче, дупля не отбиваю совсем. Смотрю - стоят шконари, двухъярусные. Все пацаны наверху, на верхних полках - на пальме, а сбоку отдельный одиночный шконарь - и на нем пахан. Я спрашиваю, а что вы там, наверху, пацаны, делаете? Один так осторожно - сидим, пока пахан не скажет - слезать нельзя. А курить, говорю? Тоже, говорит, только по приказу. И тут пахан этот на шконаре пошевелился, и встает - весь на мля буду! на фарси! - волосы назад от ветра, харя наглая, некрасивая… Думаю - что творят канадцы! - тут одного левой, возможно, и мало будет. Сразу, молча, двоечку прорезаю! - он, как очухался, куда всё подевалось - ворам сидим… - в шнифт, к своим ломиться! - а никто не пришел. Я на его место ложусь, пацанам говорю - слазьте - пусть эта обезьяна необоснованная на пальме сидит. Так мы и жили - только к проверке его спускали и на моё место усаживали, чтоб не докапывались - всё в порядке. Через неделю всё равно сломился. Перед проверкой сунул в заявление какой-то конверт, а потом нас вывели в боксик на шмон. Возвращаемся - а вещей этого кери, и самого его - уже нет. Пока другого пахана не было - чего мы только не вытворяли. Малолетка тогда, в 90-м, была специальная усиленная, по-нынешнему как взрослая крытка, теперь такой нет. Сто тридцать малолеток - система камерная…

    Птица в клетке, птица в клетке,
    А на воле - воронье…
    Это плач по малолетке,
    Это - прошлое моё!..

    Нам ведь всё было - по хрену мороз! - не добавят, не накажут. На продоле - молодые девчонки парами дежурят, у нас кровь играет! Так мы у одной ручку в петлю поймаем, в кормяк затащим, и пока она пищит, бьётся, пока другая там тырсится: ну мальчики, ну что вы делаете! - рука твоя… Хочешь - целуй, хочешь - в штаны кому-нибудь суй!.. Пока мы так баловались каждый день - нам решили другого пахана закинуть. Мы прознали об этой движухе - и дверь заклинили - забили зубные щетки с обоих сторон в виде клиньев - а когда так заклинило, замок не открыть: язычок прижат. Так мы ещё щели хлебом размятым замазали - и воду пустили. Двое суток мы там купались и на пальме сидели - воды было полкамеры. Потом договорились с красными - нас не трогают, и мы сильно не бесимся. А оттуда я уже на тубанар попал - смотрю, а там мой дяхон, который меня тогда, малолетку, пригрел - как раз размораживает зону, и зовут его - Юра Амбалик. Вот от него мне погремуха и перешла. Я у него бегал в "п…здюках": то нужно, это, там за общим последи, там иди сделай - всё на тумаках и ласковом слове. Зону размораживать - до хрена делов - он на "фазенде" сидел, в отдельном бараке, и с утра до ночи, без передыху - вату не катали - в этот барак, в другой, в третий - и всё меня в первую очередь, как правую свою руку. С утра, чуть опоздал к нему - держал по шее! - где был, папка уже волнуется?!.. Почему на фазенде не ночевал, подонок? - совсем как маленького. А я к тому времени после полутора лет малолетки, тренажерки, штанги - вымахал под Шварценегера - а он со мной как с сыном, и бьет, и балует, и волнуется… Бывало, правда, специально где-нибудь в бараке застрянешь, подольше кимарнуть, уединиться от всех, даже от дяхона - иначе в дурку попадешь… Иногда я за больничку ходил - полежать, посмотреть, как пацаны там на турнике что-то крутят, двухлитровую бутылку воды молотят с азартом… Смешные пацанята - как-то поспорили со мной - спорим, Амба, не разобьёшь бутылку! Она там уже неделю висела, все её так, попробовали уже разбить, не смогли. Ладно, говорю, только уже не просто так - на блок сигарет. Хорошо, говорят, Амба, но только с первого удара! Я подхожу тут же, дурное дело нехитрое, ничего даже на кулак не наматывал, ни бинтов, ни фига, с левой - херак! - бутылка вдребезги, а у меня кровь на кулаке. Повели в больничку, стучусь, захожу - а там врачиха чулок поправляет. Халат задрала до пояса, ну и… Красивая, разведенная, дочка у неё… Ну, я испугался, засмущался - и дёру, через всю локалку, бегом оттуда! Я же впервые так женщину увидел!.. Она меня потом на зоне ловила, водила за руку при всех, как ребенка - на уколы, на процедуры, всё мне лучшее - и время, и внимание - а я как тюлень. Хороша была - слов нет. Вся зона к ней подкатывала, а она - только ко мне. Один даг, может из-за неё, может ещё из-за чего, из-за базара нездорового - стал прикапываться: ты бутылку разбил? не верю. Попробуй, говорю, чего вяжешься-то? Дяхону не говорю - это личное, неудобно. Он и не знал. Смотрю - тренируется даг-то, шурует. Потом пацанята мне рассказали - взял бутылку с водой - и так бил, и этак! об колено, об землю! - никак. Совсем озлился. Стал с утра до ночи в тренажёрку бегать. Потом кое-как разбил. А у нас там иногда соревнования устраивали, на руках. Как сейчас - армрестлинг. Ну и к концу олимпиады сигарет скапливалась гора, мешки. Кто победит - забирает всё. Ну и, однажды, меня туда приглашают, так, особо как-то, нехорошо. Думаю - что-то не то, подвох какой-то, подлянка - но всё равно иду. Точно, сидит этот даг - весь красный, ждёт. Меня ждет. Ну, думаю, конец. Или тебе, или мне. Я же ни разу этим рестлингом не баловался. Говорю: а что так - с ручками какими-то, массой тела играть. Давай, одной рукой бороться, а вторую - за затылок - так честнее, точно на руках. Правой я его борол, борол - несколько минут стояли - потом всё же повалил. А левую - он встал против меня, чувствую, сейчас попрёт со всей дури - а мне только этого и надо. Он даванул в педаль до полика! - и я навстречу - раз! - короче левую ему сломал. Он и не понял сначала - бах! - и у него рука напополам. Встаю - говорю: а это всё! - гору сигарчух, шмоток, продуктива - всё на общее отдайте - и выхожу. По шее получил, правда, от Юры Амбалика, для профилактики! - чтоб не лез в разную дурь… Правильно получил… Ну вот так и жил. Потом уже мне как-то сказали, что Юра умер… Остался я один такой - Амбалик…

    Полуночные дорожники, Репа с Сявой, потихоньку катают ночные малявки, быстро возвращаясь к общаку, чтоб стараясь ничего не пропустить из рассказа. Неспящая молодёжь тоже тихо слушает - редко бывает, когда Амба рассказывает нечто подобное - телевизора не надо. А какие у них могут быть сейчас герои - Зурабов с Абрамовичем? Стёпа с Аленой? Кого из людей они ещё увидят?
    Такая судьба - уже нечто выдающееся по нынешним временам. Большинство же ожидает, если так пойдет, серое чисовское ничто. Ни страна не зарыдает ни о ком, ни о ком и товарищи не заплачут, растерянные по пересылкам и чужим хатам - затоптанные тела и судьбы у подножия грязного золотого тельца - всего лишь навоз для удобрения чьих-то золотых планов и золотой жажды и жатвы. Можно до бесконечности рассказывать одно и то же - одну и ту же историю - украл, съел, исчез - и это будет судьба миллионов, потраченная даром, лишённая всякого смысла.

    Наконец, все отшумелись. Кто в свою очередь отзванивался - выскакивал из-за ширмы красный, напряженный, ошалевший - звонки отсюда даются непросто. К тому же канитель (сотовая труба) пришла совсем убитая, с самодельной антенной и зарядкой: то ничего не слышно, то связи нет - надо пристраиваться в определенном положении, и почти не дышать (а как? - когда на том конце мамкин голос, или девушки, или друга, который не понимает, почему ты тихо бубнишь - ты чо сипишь, болеешь?)
    В конце концов, все закончилось - отшумелись, завернули телефон в несколько слоёв туалетной бумаги. потом запаяли в несколько слоёв в паечные пакеты, надписали - откуда и куда идет груз. Жирно подчеркнули - аккуратно! груз особой важности - и отправили в обратный путь.
    И этот груз, именно он, особой значимости - взял и застрял. Между нашей хатой и следующей "людской". В принципе, дорога была всегда надёжной, а тут и наш дорожник - Репа, и в другой хате - Кролян (привет, вислоухий!) - дёргают, дёргают коня. а груз где-то посредине встрял: ходит туда-сюда на метр, не больше, и всё. И дёрнуть посильней страшно: оборвёшь коня, сам будешь отвечать (а то и восстанавливать - если хозяин канители вдруг заартачится и не войдет в положение).
    И что-то надо делать. Самое главное - ночь, ничего не видно. Под окнами нашей хаты - скат крыши больнички (прямо над нами, поперёк, хата тубиков, они ещё дадут нам жару в эту ночь), дальше, между нами и ними, с кем у нас дорога по воздуху - медкабинет, на его уровне - конёк крыши, и дальше - скат в другую сторону. Ничего сложного, но груз где-то встрял, то ли ближе к нам, то ли за горбом крыши, ближе к Кроляну, который уже паникует, и орёт по трубе (особый вид связи; прикладываешь к трубе отопления алюминиевую кружку и кричишь в неё, а потом - так же слушаешь): семь девять, семь девять, что делать! Сейчас конь перетрётся об решку!.. Я в шоке!
    Амбалик вскочил туда же к решке, к дороге, и в первую очередь кричит Кроляну по трубе: - Эй, вислоухий, только без паники, сейчас что-нибудь придумаем, хали-гали! Как слышишь?

    Пришлось затевать целую спасательную операцию. Сначала, с оглушительным для ночного централа треском, отодрали двухметровый кусок плинтуса. То же заставили сделать соседей:
    - Эй, Кролян! Трали-вали! Как слышишь? Плинтус рвите, рвите плинтус! Да по хрену на продольного!.. Рви, иначе уши оборвём!..
    Потом разбили "мартышку" (зеркало) на крупные куски. Индейцы-Шариковы тоже влились в общее дело: мяли хлеб, делали клейстер из серого чисовского хлеба, просеивая его через простынь, распускали на нитки носки, делали и забивали "пули" для стрельбы из дорожной пушки - чтоб всё было наготове. Вся хата стала единым целым. Мартышку приклеили клейстером к плинтусу, высунули в решку - все равно ничего не видно. Опять дергали, тянули - результат нулевой. За квадратом решки - ни зги, тьма, только далекий сигаретный огонёк на вышке. Придется, деваться некуда, поджечь это тёмное море. Соорудили факел - скатали из газет твёрдые трубочки. Потом где мылом, где клейстером - соорудили двухметровое удилище, а на конце - как большой одуванчик, укрепили несколько таких газетных шипов. Получился большой бумажный цветок, как на демонстрациях. Его-то и подожгли сразу с нескольких концов и выдвинули этот факел наружу - убить темноту, и параллельно выставили - зеркало на плинтусе. Пока наш цветок красиво и опасно горел (если бы нас засекли, даже трудно предположить, что бы было со всей хатой), в зеркало отсматривали - где груз с телефоном, ну где, блин, этот гребаный груз с тэхой…
    - Вон, вон! Сосульки натекли, и вон он валяется… В сталактитах! - в нереальном, космическом свете нашего факела были видны обрывки верёвок, контролек - и действительно, между пещерными нагромождениями сталактитов безнадежно торчал наш одинокий КАМАЗ с грузом, за который кому-то отвечать, и довольно серьезно.
    На решке выдавили ещё одно окошко, тоже не без шума (Юра-Х…чик упал бы в обморок, увидев такой страшный погром в хате, а так, продольный что-то заподозрил, но сильно ничего не высмотрел, только несколько раз подходил и спрашивал: всё в порядке? - максимум будут рапорта и пара человек уедет в трюм).
    Кролян уже даже нервничать и беситься перестал - словились с ним ещё раз, установили ещё одну дорогу. К новому коню привязали кошки (убили пару кипятильников) - но как ни старались, не смогли зацепить оборванный груз. Что ещё только не вытворяли - гоняли коней на вытянутых в решку плинтусах, потом предложили Кроляну отпустить свой конец застрявшего коня и по новой дороге переправить нам:
    - Офигительная идея! Офигительная! - радостно орал Кролян на трубе, более всего ему понравившаяся потому, что в таком случае с него - вся ответственность снималась. Дергали и за этот его конец с нашей стороны - ноль. Абсолютный ноль. И стало ясно, что пока не растает лед вокруг груза - ловить нечего. Тогда привязали к новому коню кольцо, и протянули через него кусок старого и по этой дороге стали точно к грузу доставлять мешки с солью - и бомбить вокруг него всё солью (предлагали и кипятком, но пожалели телефон) - последняя надежда, что быстро подтает, и пока никто не заберется на крышу - мы успеем вытянуть груз: вот он - видно, протяни руку (метров четыре-пять) - и забери… Но решка, но неволя, но дурацкая наша жизнь…

    Инженерная мысль иссякла. Все устали. Амба завалился спать. Но отдохнуть было не суждено.
    Пока шла битва за телефон, по другой дороге, идущей в больничку к тубикам - зашевелились их тубазидные головы…
    От них приходит первая бестолковая и наглая малява: "Почему не выходите на цинки? Что за грёбань! Пробейте - проходила ли вчера ночью малява очень серьезного характера на Саню Н."
    Репа, и так ошалевший от истории с телефоном - отписывает, что такая мулька не проходила. Все мульки за три дня точкуются - во сколько, откуда и куда идёт почта (во время шмона дорожник за точковку отвечает головой - или кабырься, или глотай…)

    Через пять минут - новая маляка, с ещё более наглым приказом: "Срочно разбудить Амбалика. Выяснить, не проходила ли вчера, в ночь с 17-го на 18-е малява на Саню Г. или Гену С.? И загоните свою точковку для проверки. Дорожник Павлуха". Репа, ещё раз проглядев свою точковку, выясняет - действительно, была мулька на Саню Г. Видно, тубазидные головы что-то попутали (так оно впоследствии и оказалось) - и сами не помнят, на кого отправили свою охрененно важную мульку - то ли на Саню Н., то ли на Гену С. Репа, само терпение, так и отписывает, на что получает наставление закусившего удила Павлухи: "Предлагаю срочно разбудить Амбалика и выяснить этот вопрос. Иначе за эту грёбань вынужден буду отписать контроль на Ваню Кр. (ответственного по централу за дороги), и тогда будем разбираться до краёв. И вообще, достала эта грёбань…" - и перечисление обид от Павлухи ко всему миру, и к средоточию зла - нашей хате, с которой он имеет несчастье работать, самый офигительный в мире дорожник.

    Репка осторожно толкает Амбалика за плечо. Тот, как был, так и упал поверх одеяла после неудачной операции с телефоном и ночным фейерверком. Несколько мгновений Амба просто ошалело слушает рассказ про Саню Г. и Гену С. Потом, чуть не убив Репку, поняв в чем дело, восклицает:
    - Даже если эта тюрьма будет гореть - меня не будить! - и отворачивается к стенке.

     
    Юрий Екишев
    "Россия в неволе"

    [ НАЗАД ]
  • Комментарии (0)
  •  
     
    События
    17-03-2016 Крымские узники Афанасьев и Кольченко в пыточных условиях колоний ИК-31, Коми, и ИК-6, Копейск
    13-03-2016 Избиение и фабрикация нового уголовного дела в отношении Сергея Мохнаткина
    13-03-2016 Борис Стомахин находится в состоянии сухой голодовки
    13-02-2016 Анонс пикета в защиту политзаключенных «Хватит фабриковать дела!»
    13-02-2016 Избит гражданский активист Евгений Куракин, преследуемый властями за защиту жилищных прав граждан
    26-12-2015 О ситуации политзаключенного Богдана Голонкова, дело АБТО по письму от 08.12.2015
    26-12-2015 Дайджест политрепрессинга декабря 2015 года
    18-12-2015 По политической 282-й начато преследование алтайского музыканта Александра Подорожного
    17-12-2015 Новый фигурант Болотного дела Дмитрий Бученков: политическая биография
    12-12-2015 Ильдар Дадин – первый осужденный «по уголовке» за несанкционированные мирные протесты

    Публикации
    01-02-2015 Жалоба о нарушении права осужденного Ивана Асташина на переписку
    24-01-2015 Владимир Акименков – об оказании помощи политзаключенным и преследуемым
    03-11-2014 Норильская ИК-15 препятствует Ивану Асташину в обращении в международные судебные инстанции
    02-11-2014 О деле и об оказании помощи политзаключенной Дарье Полюдовой
    02-11-2014 «Вечный штрафник» (о политзаключенном Борисе Стомахине)
    05-07-2014 Владимир Акименков: После Майдана Путин бешено закручивает гайки
    23-06-2014 Алексей Макаров: "Сердце моё - в Украине..."
    19-06-2014 Политзаключенный Иван Асташин (АБТО) о российской тюрьме
    24-05-2014 Дело Краснова и других: националисты, антифашисты и теракт на бумаге
    11-01-2014 Кто здесь самый главный политзек?

    Мнение читателей:
    17-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    14-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    10-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    08-11-2017  nexans millimat 150  Травля историков Александра Барсенкова и Александра Вдовина
    05-11-2017  t9214071367  Гостевая книга


    © «За волю!»
    Дети-политзаключенные Дружественные ЖЖ Новая Революционная Альтернатива
    Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования