в  защиту  политзаключенных
«For Will to Freedom!»
против  политических  репрессий
«Наша воля к победе не должна иметь границ,
пока мы в неволе...»
«ЗА ВОЛЮ!»-в защиту политзаключённых-против политических репрессий
События   |   Публикации   |   Подшивка газеты   |   Авторы   |   Рубрики   |   Newspaper in English
 Юрий Екишев "Россия в неволе"    Воскресенье, 19 ноября 2017, 03:19 
Главная
  • Узники режима
  • Практическая информация
  • Кто был
  • ЗэКаТворчество
  • Книга - лучший подарок
  • Фото
  • Гостевая книга
  • Помощь юриста на сайте
  • Ссылки

  •  
    от Flexum.ru

    Подписка на рассылку:
     
     
    Голосование

    # 15. Лучшие друзья девушек…

    для печати  


    ...Это арестанты. На словах.
    Сколько изводится бумаги, ручек, времени, паечных пакетов на упаковку толстых малявок насчет "люблю-куплю", пухлых излияний арестантской любви - это ужас, тихий ужас, один из симптомов тюремной болезни, азартной игры в ничто, без игрового автомата, выигрышем в котором является ответный "сеанс", горячее послание, украшенное то отпечатками поцелуйчиков, то ароматом дезодоранта.

    Вечерняя лихорадка начинается после вечерней поверки, когда открывается дорога на губернию, где содержатся и малолетки, и весь женский пол. Горсти мулек "Юлечке", "Оленьке", "Наденьке" - только успевают летать от решки к долине. Дорожники точкуют, ворчат и шутят, иногда ревниво, иногда раздраженно, сетуя на то, что любовь притворная и нет занимает столько сил, суеты. Любовь пышная, с красиво разрисованными розами и сердцами, и любовь первая наивная, восемнадцатилетняя, когда сосед-адресат все это воспринимает внешне легкомысленно, замирая внутренне, комплексуя над неподатливым почерком, потея над десятым черновиком одного и того же письма, консультируясь у старших по любому вопросу, написать ли что ему уже восемнадцать с половиной или не указывать эту "половину", и какой почерк мужественнее, с наклоном или круглый? Как сказать "я молод телом, но в душе уже..." - а что в "душе уже", мертвый холод взрослой обыденности? "Ненужный опыт общения с другими женщинами"? Или байроновское презрение? Как угадать, как отзовется твое слово... Вот фраза "не смотрите, что я молод по возрасту, многое в жизни мне уже пришлось испытать, и я далеко не новичок..." - не вызовет ли такая туманность и легкая дымка загадочности недоверия? - короче, как убить свое время, не убив душу, - как взглянуть в зеркало, и увидеть не бритую голову с порезами и пятнами авитаминозных прыщей, а умный понимающий все взгляд, не возрастные "хотимчики", а "мужественное выражение игнорирующего излишнее благополучие, знающего себе и другим цену, молодого, но опытного, красивого душой, слегка усталого, но не унывающего парня лет двадцати, в кепке и зуб золотой..."
    Или написать "пацана"? А поймут? Может, лучше, мужика? Или, зачем им все это - они же не спрашивают, кем живешь? Хотя, с другой стороны, определиться не мешает, на всякий, а вдруг кто пробьет...

    Сова грызет карандаш, лежа на подвернутом матрасе. На освободившемся на шконаре пространстве он выставляет чашечку кофе, кожаную пепельницу с откидывающейся крышкой, изрядно похудевшую тетрадь в клетку. И, медленно заполняя лист слишком наклоненным вправо почерком (читая, можно шею сломать), мечтает вслух:
    - Вот бы нас тусанули с ними в соседнюю хату... Можно было бы по трубе сколько угодно разговаривать... Хоть целый день... Точнее, ночь! Я хотел сказать ночь...
    - Надоест, Коля, быстро надоест разговаривать... - отрываюсь от книжки. Чехов уже почти дочитан. Впрочем, как и Бунин, и Лесков, и Достоевский, и Шекспир, и Цветаева, и даже Дрюон с Ремарком... Телевизора нет, остались только книги, дружба, и невысказанная любовь, наедине с которыми сначала трудно, а потом - все легче, и легче. А потом без них, с другими людьми, книгами и женскими образами - опять невообразимо трудно, как с тремя чеховскими сестрами... За несколько недель до этого хату сильно трясло - то загружали, то разгружали, - что больше похоже на транзит - толком и не разберешь, кто свой, а кто чужее чужого. Саныч уехал на этап, отдав на время Кольке "Сове" место на соседнем со мной шконаре, и - некому посоветовать, некому помочь. Амбалик, гений переписки, уже на пути в свой южный краснодарский край, уже далеко отсюда, уже отчужден этапами, пересылками, другими встречами, чифиром, упаковками феников...

    Подсказать Кольке некому. Сидит, мается. Заразился Саныч с Олегом "Полосатым", заехав-то всего на недельку, перепиской. Первым делом выяснили всю движуху: кто где? в какой стороне "курицы"? - и мигом наладили общение с самыми на их взгляд лучшими из "незанятых"... - и укатили. А Колька, как мнительный гриппозник, сразу заболел, взял пример и тоже начал этот бесконечный бессмысленный танец вокруг "люблю-куплю", но только не хватило еще гормонов, брачного пороху, токовать по-взрослому - так, цыплячий лепет.

    - Арчи, Леший, есть стихи какие? - спрашивает он у своих коллег-дорожников, здоровячков-мужиков, уплетающих с утра до вечера бичики, картофельное пюре, колбасу, сальцо, мамины пирожки - вперемешку с пайкой - впрок, хотя на этом не запасешься, да и дней-то таких, когда заходит дачка - мало. Вот и приходится - чуть вспышка, чуть дачка, кабанчик! - не зевать, тут же кто с плошкой, кто с ложкой, кто его знает, что будет завтра? Дурак Колька, мышей не ловит, не отбивает дуплей, как можно делать выбор между поесть и стихами? Конечно, поесть! А девушки, и девушек - потом... Да и стихи-то, по правде сказать, хоть и есть - но все уже потертые, не первой свежести, "Я вас люблю, хоть я бешусь..." - писано-переписано до дыр, а не хочется чтобы Оленька или Наденька вдруг обнаружили, что ей и соседке послали одинаковый стих... Это для них, как одинаковое платье - теряет всякую цену, и даже в крайнем случае может объединить против общего врага - парня-обманщика, или же всего мужского пола.

    Время течет, проходит, иногда возвращаясь вспять лишь призраком былого, слабым отражением прошедшего, вновь с чьей-то молодостью обновляя старые глупости и ошибки, завершая круговорот, из которого можно вырваться лишь со смертью, войдя в жизнь вечную, без-смертную, и без-временную, в жизнь, не несущую смерть всему живому, цветы которой не увядают, но пахнут вечностью и раем, и возможно, еще каким-то неведомыми, забытыми за тысячелетия, ароматами, которые оживают на миг - мелькнув, как молния, напомнив, что сотворен ты был для великого, но тонешь в суетном и мелком, без-вкусном и без-цветном, одна лишь любовь в своем простом наряде способна дать надежду, что все не напрасно - ни один миг, ни один шаг по этой крутой лестнице. Но мы, как рыбы в быстром потоке, прыгаем вверх, не различив своей цели от обманки с наживой, и вновь попадаемся, когда в слезящихся глазах сквозь струящийся полумрак неверного туманного будущего выхватываем опять, в который уже раз - одиночество и оставленность, обманываясь в обманывающем нас настоящем, которое попытались обвести вокруг пальца.

    Новости о настоящем, уже ставшим прошлым, пока они дошли до нас. Газеты месячной давности, набитые, как дохлая рыба, протухшими новостями и мыслишками-опарышами, дифирамбами великим и заботливым карликам в обрамлении узаконенного беззакония, раздачи кому титулов - мисс, человек года, а кому - сроков... Информационное безумие: все плохо, но правят нами хорошо - шизофрения... В России все спокойно, но каждый день почему-то штурмуют квартиры с "боевиками". Народ молчит, но то там, то здесь - склад с оружием, ограбления инкассаторов, ни одного слова ни об одной из десятков тысяч умерших деревень, но "мы в пятерке по экономике"...

    Радио "Маяк" - точнее, как его зовут на централе, как одушевленное чудовище - "радиоманьяк" каждые полчаса изрыгает эту неперевариваемую смесь, отрыжку, начиненную тотальным враньем, а потом, после краткой голубенькой политинформации - начинает крутить одни и те же песни. Другого не дано. На Новый год сбилось пару раз на "Русское радио", но тут же местный ди-джей вернул все на круги своя: от Макаревича с каким-то Сергеем или Семеном Канадой - аллергия у большинства с позывами к рвоте и признаками неконтролируемого бешенства. Особенно от загадочного Канады и его ежедневного (на протяжении полугода!) мега-супер-эмпти-хита "Орел и решка..." Некоторые уже предполагают, что это Киркоров или Леонтьев подшутили, и под псевдонимом крутят этот двадцать пятый кадр на всю страну, которая то с одной, то с другой стороны смотрит в решку... - от тюрьмы да погон не зарекайся. Впрочем, чем служить маньякам, уж лучше сума. Уж лучше быть нищим, чем продажным.
    Кажется, что выйдешь, - и если их встретишь - Макара с Канадой особенно - снова раскрутишься по 105-ой (преднамеренное, злое умерщвление в трезвом уме с целью избавления остальной части русского мира от серости и банальности, макслеонидовской глупости и уматурмановского балдежа)...

    Незаметно заканчивается весна. Которая чувствуется только по картинке за решкой. По едва поголубевшему прямоугольнику открытого квадратика (остальные - немытые, серые, чисовские, недоступные). По слабым ароматам, залетающим случайно в одетые в "шубу" стенки прогулочного дворика. И вот - первый комар. Начало лета. Дрозофил по потолку хаты - все больше. Начинается запрет на все скоропортящееся - майонез, сливочное масло, колбасу... Летний тюремный пост, умноженный на и так скудно сбираемые, отрываемые от семей, дачки загорающим тут арестантам...
    И по "радиоманьяку" - каждые полчаса тревожные новости о череде ограблений банков и инкассаторов. Всеобщий минутный интерес. Поймают, не поймают? Одних поймали, другие ушли. Лучшие друзья арестантов это... бриллианты.

    Ограбление в Чите. Пик жары в Москве, рекорды температур по стране, волна ограблений с крупными суммами, расстрелянные охранники, "Вот, новый поворот, и мотор ревет", самопропаганда профсоюзов со спортивной окрошкой - корм для свиней, из которого каждый случай дерзкого нападения вызывает в тюремном организме волну какой-то радостной сопричастности: сколько отработали, сколько было человек... Каждые полчаса скрипучий "радиоманьяк" сначала обливался потом от московской жары, и потом скупо сообщал, будто отработались в его кладовых и подвалах, как пушкинский скряжистый рыцарь - уточненные цифры, количество миллионов рублей, килограммов и граммов золота и серебра, растаявших в неизвестности.

    Где эта Чита? Где-то далеко "шумят поезда, самолеты сбиваются с пути..." - наверняка дичь, провинция: один аэропорт, одна бамовских времен железка и асфальтовая дорога сталинского образца. И тайга, вечная угрюм-тайга, с такой же речкой, по которой уплыть бы им с этими мешками... Нет, не удалось.
    Уйти - и сложно и просто. Каждый, почти каждый здесь это знает. Через пару дней - другие новости, "радиоманьяк" рад до усеру: кого-то взяли в аэропорту с прессом денег (по хате - вздох разочарования...), в перелеске "случайным прохожим" найдены недостающие миллионы (вздох, еще один - зато "радиоманьяк" торжествует, расписывая с утра до ночи, что взяли пятерых, всех пятерых). И через некоторое время, все тем же голосом, привыкшим к бесконечному вранью - взяли четверых, и нашли еще одного, прикопанного уже где-то. Без запинки. Без тени смущения, не краснея (а кто увидит?) - еще вчера взяли пятерых живыми, а сегодня уже их стало четверо, и один якобы в земле (уточненные данные, конечно, за несколько дней "уточнили", а то вдруг на наших ушах доширак не удержится - лапша должна быть качественной, добротной, сказано взяли четверых - значит, четверых, плюс-минус один, это уже мелочи...)
    И очень качественная своей правдивостью, провинциальной невыдуманностью, новость про деньги, найденные в лесочке под Читой каким-то "прохожим", будто окурок в проулочном дворике...
    Осталось только профессора Капицу засунуть в радиокоробку, чтобы он рассказал нам все это "очевидное-невероятное" - в оконцовке все в хате стали раздражаться на каждое сообщение - да ну на хрен! - а "радиоманьяк" все продолжал смаковать поимку налетчиков, исполняя при этом, казалось, каждые полчаса при этом сообщении свой маниакальный майкл-джексоновский танец. Как только у него нос не отвалится от духовного сифилиса: то петь голосом "Аббы": мани-мани-мани-мани, то сокрушаться, как красиво пацаны отработались, то злорадствовать, как одного из них взяли в частном аэровокзале, с наклеенными усами, бородой!

    - Эх, дурни, тайга же там кругом... Сел в лодочку, и плыви себе туристом... - вздохнул кто-то, пока радиомонстр катился по стране волной, вызывая ответную волну желчи в людских умах, занятых повседневностью, и во многом оскудевших от нелюбви и нищеты.
    - А дерзкие ребята! - ответил Шувал, и принялся вновь разжевывать спичку, размышляя над очередной отпиской по женским адресам.

    Радиоманьяк будто школьный учитель, как наяву, вновь прошелся по хате, пройдясь от убийств к погоде, от рекордов похищенного к рекордам температуры, вновь пережевывая эту пищу всех радио- и теле-монстров. Хорошо, что в хате нет телевизора, а то и телекамеры бы мозги выели.

    В Москве беспрецедентная жара, а у нас - снег за решкой, мелкий, колючий, противный, как сухая чисовская сечка. Повешенное в качестве занавески одеяло надувается внутрь хаты, как серый с белыми крестиками парус. И эту слабую преграду, приходится снимать к каждой проверке - не положено, вдруг решку подпиливаем, да еще в хате побегушник Костя, которого проверяют каждые четверть часа (вдруг надумал очередной, седьмой, побег... - бац "красную полосу", особый контроль). Сова завернулся в лантухи, да еще накинул сверху на лицо свою кожаную куртку, напоминая свернутую, спеленутую куколку-мумию какого-то неизвестного огромного насекомого. Действительно, что из него вылупится в местном инкубаторе? Пока что этот короед способен рассуждать о Боге, о правильности жизни без предательств (его подельник грузит, а он только улыбается), получая дачку от мамки с бабушкой тут же раздает сигарчухи всем, кто ни попросит, да не по одной, а пачками, слегка при этом розовея от удовольствия (правда, смотришь, дня через три уже вновь стреляет, по одной).

    Шувал, зная, что Сова спит чутко, толкает его локтем. Сова отзывается из-под куртки неопределенным стоном, означающим: что хотел?
    - А дерзкие ребята... Тридцать шесть мультов, это сколько, если на бакинские перевести?.. Мульта полтора... А ты, Сова, за сотовый задроченный какой-то заехал! И то не смог отработаться, пятера твоя... Что жил - то зря!
    Хотя, этой жизни-то у Совы - восемнадцать лет безотцовщины. Он еще, судя по движениям, неловким пируэтам худосочного юношеского тела - ребенок даже не вчерашний, а еще сегодняшний, только вошедший в эту реку, несущую его в невидимую даль, мимо наклеенных на шконке суперкаров и красоток, несуществующих и недоступных.
    Сова высунул из-под куртки руку, потом появились его сверкающие огромные глаза, поинтересовался у Шувала, остановившегося над какой-то строкой:
    - Оля?
    Шувал, смакуя очередную спичку, кивнул.
    - Не идет?
    - Да вот, написал ей, что "чипы горят". А она не знает что такое "чипы". Спрашивает, волнуется, вдруг это что-то особенное. А мне хочется какой-нибудь стишок влепить.
    - Хочешь напишу? - щедро и резво откликнулся Сова.
    - Напишешь? Спасибо... Я знаю, что ты напишешь. Лучше, конфетой угостил бы друга...
    - Конфеты кончились. А стишок я хорошо напишу, - волнуется Сова, встревожившись, что кто-то считает будто он что-то делает плохо: пишет мульки, стихи, юношеские откровения - почерк не тот? или слова?
    - Спасибо, мне уже Шприц однажды написал. Весь день пыхтел, а потом родил. Говорит, садись, сейчас буду читать. Сейчас, вспомню... Наизусть врезалось... О!
    Здравствуй, дорогая!
    Отписывает Шприц!
    С днюхой поздравляю!
    Хули ты молчишь?!
    И смотрит на меня - ну как? А я даже сказать ничего не могу - сигарета прилипла... Как присел, так и повалился на шконарь, от смеха...
    Сова тоже хохочет, спрятавшись в лантухи, как стыдливая девица, а Шувал продолжает, улыбаясь:
    - А он обижается - ты че? Шувал, что-то не так? Рифма вроде нормальная: шприц - молчишь, там и там - на "шэ".
    А я - закатываюсь в истерике! В простыни закапываюсь. Он повторяет: "Здравствуй, дорогая! - а что? Хорошее начало. Традиционное. Забитое, малость, конечно, ну ничего. Отписывает Шприц - а что не так? Я же не сухарюсь. Как зовут, так и пишу. Если что, ты из-за этого!.. Так Шприц поменяй на Шувал, делов-то! Просто в образ вошел. Поставь - отписывает Шувал, тоже на "шэ" букву, сойдет! С днюхой поздравляю - это самое тяжелое, потому что дорогая, хотя, поздравляю с днем рождения, чтобы "с днюхой" втиснуть, чуть все чипы не сгорели. То с днем, то с именинами долбаными - чего только не пробовал... Пришлось с днюхой написать. Конечно, не ахти как интеллигентно, зато - в струю! Ровно по количеству слогов, я проверял! Ну и хули ты молчишь? Что тут не так? А хули она, Паша, молчит? Животное... Ты же ей когда еще отписал... Ну что ты ржешь... Шувал, ну что не так - хули ты ржешь?" А я ни слова не могу сказать - задыхаюсь. Приход, аж потемнело в глазах.
    Сова, хихикая под одеялом, замечает сквозь смех. - А что? В самом деле, что такого? - и просто радуясь вместе с Пашей его рассказу, что сказать - дитя!: - Ой, не могу. Спасите меня от этих лютых поселенцев... Где вас только набрали по объявлению? Сова ты придуряешься, или не понял на самом деле? - Шувал, прошедший огонь и воду, кровь чеченских зачисток, потерявший практически всех друзей, обращается к худому, сотрясающемуся от радости червяку:
    - Сова, притворяешься? Варакушечку за дурость? Ну, покажись!
    - Не-а! Я не дебил!
    - Ну тогда печенюшечку по лбу!
    - Не-а! Что я, дурак что ли?

    Мы как солдаты, даже не идущие к победе в невидимой войне. Свыкшиеся с тем, что есть только миг, в окопах, с окопным грубым юмором, без которого - не обойтись. Только миг этот - как капля янтаря, в котором мы барахтаемся - и вовсе не между прошлым и будущим, которых нет, как нет на земле полной свободы или безгрешности. Тюрьма, как улей, напичкана только не медом, а нами: то возбужденными, то сонными.

    Около полуночи. В хате потихоньку стихает ажиотаж - мульсы отправлены, ответов пока нет. Иногда, правда, смотришь, пошла мулька - и неожиданно, под надуманным предлогом - тусанули обратно. Якобы пайка плохая, хотя наверняка, стоит там какой-нибудь гаишник-малолетка, пост ДПС на дороге - прохлопали мульс, пробили, а кто это пишет той же Оленьке, которая с кем-нибудь из них в придачу пишется. И мучайся гневом праведным-неправедным, ругай вовсю ревнивого малолетку-дорожника, посылай его в, и к, и на!.. Как это, почти весь централ, вверх-вниз, по долинам, по решкам мулька проскочила, а тут, дойдя до губернии - пайка плохая!.. Кто-то воюет, а кто-то дуркует!..

    Шувал разозлился не на шутку. Прошел засады, зачистки, ловил измену, в которую кидает на настоящей войне после затяжки планом, посттравматические синдромы и многолетние тяжкие запои - шатанья по окопам злой нынешней "мирной" жизни, дурных командиров и верных подельников, потери, потери, потери, лучших, лучших, самых лучших друзей - а тут какая-то наглая маленькая хитренькая ручонка ему стопари выписывает:
    - Опять на том же месте! Как это так - пайка плохая! Она, выходит, весь централ пробуравила, пайка была хорошая, а тут - возвратом... Пайка плохая... Вчера на миллиметр, ровно на миллиметр "эм"-ка была длиннее спичечного коробка - опять эти же малолетки возвратом толкнули! Что за дурь! Ну не уроды они после этого?! Маленькие дурковатые прыщавые пупырчатые уроды! Да, Сова? Тебя ведь оттуда подняли? Тоже мульки прохлопывал?
    - Я нет... - ржет Сова под одеялом.
    - Я убью их на хрен... - пропел Репа на манер оперной арии или пионерского сигнала. Это шутка, конечно, но все же останавливать воина на полпути к женщине, на четверть шага от ницшеанского отдыха, единственного и естественного - опасно. Воин может снова вспомнить, что создан для войны... И ушатать всерьез.

    В Москве - "небывалая жара, перекрывающая абсолютный рекорд температур", "профсоюзы стоят на страже интересов граждан", "Путин - тут, Путин - там", а за решкой - усыпанный бисером снежной крупы серый шифер, дрожащий от ветра. Хата, будто стадо телят, выращиваемых "холодным способом", утепляется как может - все заползли под одеяла, куртки, в штанах, как челюскинцы - по хате гуляет почти полярный, арктический ветерок... Репа в своем углу высунулся из-под всех утеплителей, прикурил "Честер" - и тут же вихрь по кругу доносит вкус до другого уголка, просквозив все преграды. Опять "Шизгара", "Я буду долго гнать велосипед" и очередное промывание, очередная всероссийская процедура промывания мозгов читинской касторкой. Что делать? На зимовке - информационный холод и голод - некоторые еще не замерзли насмерть, еще шевелятся. По сравнению с тонущей, ограбленной страной - это всего лишь учебный случай, всего лишь азбучный пример не продуманного до конца отхода... Грех взять награбленное, по сравнению с вывезенной за границу страной, оккупационной нищетой, бездомностью и никчемностью - просто комариный укус. Объект, на который можно потратить несколько мгновений, минут, движений.
    - Загрузят по полной. "Пэжэ" голимое кому-то светит, - комментирует Шувал. Долгая арктическая пауза.
    - Да не... П/ж не дадут... - Сова, ночная птица, отличающаяся длинным носом, который нужно всюду сунуть о чем бы ни зашла речь: о женщинах, о пожизненном...
    - Да что ты говоришь, малыш? А не слышал - за две курицы мужичок 11 строгого взял?
    - А за вагон взрывчатки - условняк!
    - А Носу из 62 за то, что спьяну на катере покатался, знаешь сколько дали?
    - Ну сколько? Сколько!
    - Десять не хочешь?
    - Месяцев?!
    - Лет, малыш, лет! Десять лет...
    - Я в шоке!

    Да, в судах, особенно в Коми - творится невероятное. Погода отдыхает. 11 лет строгого за курицы - это не вымысел, и не предел. Дядька этот недавно уехал с централа на зону, так и не добившись правды ни в судах, ни выше. На исправление. На искупление своего греха перед законом и людьми. На дворе 21 век, но судя по температуре - то ли середина, то ли первая половина 20-го.
    Липа-Малой, больше похожий образом на безобидного цыпленка. Когда он поел, когда он отправил почту, когда кони сплетены, пули заряжены - он счастлив. Когда он счастлив - по его лицу блуждает загадочная монолизовская, давинчевская улыбка. Он приехал на централ с поселка за добавкой. И получил ее: 2 года и 1 месяц строгого. За якобы унесенные махом, за один присест 412 кг тушенки. 700 с лишним банок соевого суррогата, унесенные хлипким Малым по материалам дела - в один час. В тот день, когда он сидел в изоляторе. И хозяин, и все подчиненные - знали, что это так и было. Но тогда на кого списать тушенку? А тут, удобный случай - за Малого вступиться некому, далеко он от Ельца заплыл, да и внешность жертвы к тому располагает. И в отсутствие совести в организме системы и однородных переродившихся органов (сыск - прокуратура - суд...) так легко добавить очередную единичку в уравнение "кубы = рабы". Надо только подчистить циферку в журнале учета, что Липа вышел из изолятора раньше. И чтоб мусорок, отвечающий за тушенку, сказал, что слегка ошиблись, вот и пришлось исправить циферку, залив "Штрихом". И надо чтобы судья все это подтвердила, кивая важно головой, и поддерживая прокурора серьезно озабоченного соблюдением законности со стороны "контингента" (неважно, что он такой хлипкий и безобидный, как Малой). Угадать нетрудно и ответ в строках приговора - "2 года и 1 месяц строгого", держал! Валентин Дикуль по грузоподъемности отдыхает...

    Тимур спокойно сидел на суде. Скучал в клетке, запрятав руки между колен - холодно. Судья молча читала материалы дела, как кондукторша показывала, что неделю назад заходил в автобус кто-то похожий на Тимура, что у женщины из сумки при этом пропал кошелек... Адвокат потерпевшей втихаря достал курительную трубку, кисет с заморским табаком, и потихоньку, что-то нашептывая на ухо, давал понюхать молоденькой помощнице прокурора, а та закатывала глазки, вся обтянутая своей синей формой, как шахматная фигурка. В этот скучный момент в зал суда влетела какая-то толстенькая бабка-пенсионерка, и с истошными нотками, заорала, указывая на сжавшегося галчонком Тимура:
    - Это он, он убил!..
    Все опешили. Тимура судили за автобусную кражу, а тут такое... В зал сунулся красный от напряжения судебный пристав, и схватив бабку за загривок, как овчарку, на ходу извинился перед судьей:
    - Извините, зал перепутали...

    В длинной череде коротких дней - все быстро, наспех, временно: знакомства, семейки, тюремная любовь. Но иногда все наоборот, как в выходные в одной последовательности с праздниками, когда ни свиданок, ни судов, ни библиотек, ни газет (впрочем, и так старых), ни ножниц для подстрижки (или машинки), ни санчасти (феники, мазь Вишневского, активированный уголь, один и тот же желтенький антибиотик от всех простуд...), ни спецчасти (в которой две вовсе не "мелкокалиберные" красивых девушки: темненькая и светленькая), ни писем, ни бани, ни даже режимника (с его руганью или беседами о том, что на дворе перемены, что тут тоже люди сидят, он понимает, и что все мы под Богом ходим...), и уж тем более хозяина (его день - вторник, или когда комиссия пожалует). Тишина. Только одни и те же песни: то "Queen", то "Виагра": "Лучшие друзья девушек - это бриллианты"... (давно уже здесь никто и слыхом не слыхал о Мерлин Монро, обронившей эту фразочку, принадлежность которой для обывателей централа тоже покрыта мраком).

    Заезжают, выезжают, стираются и редко вспоминаются лица тех, кто еще вчера с тобой делил одну пайку, мылся в бане, пережидал в боксике очередной бессмыссленный шмон (оборванные дороги тут же восстанавливаются, да и попробуй не сделать этого - повесят на дверь шерстяной носок, заморозят! - и что жил, то зря...) - а сегодня вместо этих лиц рядом уже другие. Варианты бесконечнее бесконечности, в этой шахматной партии не только белые, черные, красные и голубые... Есть и перекрасившиеся, есть и пешки, лезущие в ферзи, и много разных скрытых неизвестных в этом уравнении, где человек - это свобода, но каждый ее понимает по-разному. Все нелепее маленькие отдельные трагедии, все туже гайки "демократического суда" (еще вчера вышка была пятнадцать, и надо было до хрена делов чтобы ее получить - кучу 105-х, доказанных, со всеми отпечатками, и опознаниями, и подписями на том месте, и подтертыми циферками, и опровергнутыми алиби, а сегодня - за прогулку на катере: 11 строгого...). И все мельче и слабее человек и его большая маленькая семья - людских хат уже поровну на централе с шерстяными ("бээс"-ники, "рабочка", пидоры...). И с дорогами все больше проблем: обложат со всех сторон - и думай, как связь держать, с кем ловиться...

    Сашка, деревенский мужик, заехавший на белом коне и с белочкой на плече, рвавшийся в первые сутки в дверь, на вахту - отдуплился, отмяк, взял на себя все полы, все, как он назвал, сам "пхд" (производственно-хозяйственная деятельность), и даже постарался больше никого к этому не подпустить:
    - Я сам! Ух, как соскучился без работы! Дайте мне фронт работы, не могу просто так сидеть...

    Для некоторых, может, это и нежданное благо - есть время протрезветь, подумать, поразмыслить - кем жил. У Сашки уже от пьянки - ни семьи, ни угла своего, ни хозяйства, ни перспективы впереди. Ему полезно пообщаться с людьми - это точно. Он в своем покинутом на произвол судьбы лесном поселке, в одиноком углу в малосемейке - не ел столько, и не отдыхал, и не видел себя со стороны, как катился коробком вниз, как камнем летел на дно адской пропасти. Правда, с пищеварением у него наладилось не так быстро, как с рассудком - за годы питья - не того, заржавел механизм. Съест порции три, а потом неожиданно, в самый неподходящий момент - как сделает залп! И из-за ширмы - звуки, будто заводит кто-то подолгу дряхлый мотоцикл, и повсюду запашок "несгоревшего" топлива - так и до булемии недалеко... И шутки по хате соответствующие - тех, кто не спит, убаюканный в тысячный раз повторенным "Белым теплоходом...", кто уткнулся в подушку от удушающей хим. атаки запахом проскочившей через Сашкин организм чисовской баланды, макарон, кислого серого хлеба, испеченного на дрожжах десятилетиями не менявшейся закваски, с достопамятных красно-кровавых времен.

    Кем он мог бы быть, Сашка? Без одной секунды электромастер (не досдал один зачет, запил), кандидат по лыжам (бегал за район, дальше денег не хватило), состоявшийся охотник и рыбак - три избушки в Удорской тайге, и несостоявшийся муж и отец троих детей: девочки и девушки... И - никто.
    Все в прошлом - охотничьи тропы и рыбацкие избушки. Как в прошлом и спокойствие того края, где раньше были только охотники и рыбаки. Сто лет назад в этом краю не было ни самоубийств, ни намеренных убийств. Как не было ни "Трои", ни падающих с неба отработанных ступеней ракет, несущих не только заработки искателям металлов, но и настоящий повальный рак и прочие "прелести"... В недавнем, социалистическом прошлом - этот край был отдан болгарам, которые получили его в виде своей лесной делянки, и угнали, сколько могли, в солнечную Болгарию - и леса, и девчонок... Оставив на растерзание пустые общаги и временные дома.
    Он из тех, кто способен, в минуты трезвости, матернуть главу района: что ты делаешь? почему все распродал, мать твоя женщина? почему все ларьки в селе у кавказцев? Почему разрешаешь везти сюда "Трою"? - и не больше. Сказал, значит успокоился. Вынырнул на миг из пьяного угара, убедился, что работы нет, услышал горькое, что у главы района родни неустроенной хватает - и восвояси, в запой.
    Лучшие друзья удорских девушек - это иммигранты...

    - Эх, скорей в поселок! Тайгу косить... - мечтает вслух Сашка, закончив влажную уборку и усевшись теперь забивать нитками пули.
    Мелькает Мерилин Монро. Редкая фотография из гламурного журнала, который весь уже почти ушел на нужды дорожников: менты ходят с баграми по улице чуть не каждый день, и рвут коней. И надо ловиться, надо стрелять этими пульками из духовых ружей, как мексиканские индейцы, и ловить нитки соседей. Мерилин Монро, превратившись в призрак, исчезает в повседневной дымке. А фотография была уникальная. Она и еще кто-то в редкий миг семейного быта. В фартучке. Бутылка вина на столе, сыр, еще какая-то съедобная мелочь. Рядом с двумя шикарными белыми девушками - двое каких-то американских высушенных кумиров. По-моему, Артур Миллер, и еще кто-то. Миг этого мира - белая девушка это нечто имеющее самоценность - принадлежность этому крючковато-небритому существу - ревность... Как красный мазок в черно-серо-белом мире. Миг самоценной непреложной красоты - белая девушка, не изнуренная онорексией, не втиснутая в 90-60-90 - просто белая девушка, как образ из снов - это неожиданное наше настоящее. Это те, кто пишет Шувалу и Сове, это те, кого мы не видим, но уже любим. Это Ева из рая. Это изнуряющая своей недоступностью мечта-мираж, превращающийся под грубыми Сашкиными пальцами в тонкий конус, проклеенный размякшим до клейстера чисовским мылом или "хозяйкой".

    - "В эфире трансмировое радио..." - проскрипел радиоурод. Репка сразу застонал сквозь сон: - ...Опять грузпакет... Воркута, убей, или нет, сделай потише...
    - Новости о загробной жизни, - прокомментировал Воркута, вставая на цыпочки, чтоб достать черное колесико, регулятор громкости этой назойливой американщины, холодной, как слово о друзьях девушек, сказанных Мерилин явно от тоски в окружении американских заморышей, не способных оценить, что такое белая девушка... Лучше б молчала - эта грусть, безнадежная, вечная, лишена будущего. Эти песни не будут петь за русскими слезливыми застольями... Их участь - миг жизни, ницшеанское "женщина - для отдохновения воина" - тоже лишь миг между ничем в никуда. Это не наше...
    Грузпакет кончился. Аккорды из "Подмосковных вечеров", и вновь - новости, в Кызыле и Абакане двадцать два часа, грабителей в Чите взяли...

    Сашка, послушав наши комментарии, тоже разделяет среднее наше статистическое. Вернее доверчиво считает: да, надо взять деньги у этих банков, как можно больше, и - в дело (или поделить?). Куда угодно, пусть это золотишко не лежит в ячейках, как в мертвых ульях, а крутится в стране - где-то пилораму сделают, где-то молокозаводик... Глядишь, и до него доберутся, и ему достанется поработать... А тех, кто стабилизационный фонд за рубежом держит и границы открыл в одну сторону (на вывоз) - в лес, или к стенке, или хотя бы пошелестеть у них над головами дробью, крупняком... Вот это тема.
    Говорю: - Сашка! Чтоб пуль всегда было не меньше десяти, чуть оборвали дорогу или (( залезли с баландерами крышу чинить - чтоб запас был, ловиться... А не то Сова, как пулемёт - ему только подавай, все расстреляет...
    Сова, едва словившись с последней пули, сидит наверху, у решки, курит, делает вид, что его это не касается.

    - Яволь! - щелкает босыми пятками Сашка, и неуклюже вскидывает вверх правую руку. Истинный ариец. Беспощаден к врагам Удоры, Коми, тайги, хороших людей... Вымирающий пока что тип русского мужика. Лучший друг в будущем какой-нибудь хозяйственной вдовушки со своим домиком, участком, субботними пирогами, широкой грудью и добрым сердцем, каждой второй зрелой удорки... Лучшие друзья вдовушек, уже отчаявшихся увидеть хоть какой-то просвет в водовороте смерти, схватившей в свои лапки села и поселки - прочухавшиеся арестанты... Но пока до вдовушек - далеко, как до полюса на лыжах.

    Вечер. Сашка держит на весу, как щит, свернутый матрас, перетянутый старым конем, как ветчина, чтобы не расползался. Костя-Побег, мастер не только делать ноги (шесть побегов), но и на всякий ширпотреб, соорудил из старой кожаной куртки пару боксерских перчаток. И теперь Репка, одев перчатки, лупит по матрасу, вспоминая свое тхэквондо - руками, удар, удар, ногой с разворота, выдох. Сашка красен и счастлив:
    - Еще, давай еще! - требует он от быстро выдыхающегося Репки, и уже сам его пихает, отталкивает матрасом.
    - Фа! Фа-а-х-ц!.. - Репка лупит, увертывается, прорезает двоечки, троечки, опять с разворота ногой - Й-а-с-с-у-у!
    Сашка с матрасом шатается по пятаку, как истукан. Репка пару раз мажет, попадая Сашке по руке, вскользь по скуле. В пику смотрит продольный, стучит по глазку:
    - Что у вас такое?
    - А, это. В порядке все... Учу малого спорту - успокаивает его Репка, и обернувшись к Сашке, который вдвое старше его, орет:
    - Эй, ты как там, п…дюк? Не убил?
    - Ничего, ничего! - радуется Сашка. - Хоть какая-то работа! Хоть какая-то... Слава Богу! Слава Богу... Вот мне повезло, что сюда попал... Вот спасибо! Без вас я бы кто был? Я бы был никто... Жизнь свою профукал, проморгал. А сейчас я человек...
    - Эй, держись, п…дюк! Процесс превращения в человека только начался... - Репка похлопал перчатками друг об дружку, и перед тем, как молотить матрас, воскликнул, как гундосый телеманьяк-комментатор, объявляющий с затяжечкой предстоящий миксфайт: - В синем углу р-р-ринга… Са-а-а-ашка - вверх голосом. И вниз: - Лесоповал!..

    Репка быстро выдыхается и уже валится на бодро держащегося на ногах Сашку, как Джордж Форман на Моххамеда Али. Тут на его счастье звякает кормяк - приехала телега жизни - баланда, вечерняя кормежка. Злые зеки, принимая шлемки с сечкой из рук баландера, начинают его обихаживать:
    - Эй, заяц красный! Запомни, волки капусту не едят! А сечку приходится... Чтоб тебе зайчиха твоя так давала!
    - Чтоб тебя дети так на работу собирали!
    Продольный, смотревший до этого на бесплатный репортаж по муэйтай, отвернулся, сделав вид, что это его вовсе не касается - это дело наше внутреннее, преступного мира - между "людьми" и рабочкой, зарабатывающей себе УДО сотрудничеством с "красными".
    - Эй, баланда! Преступный мир никогда дешевым не был! Грузи, как своего подельника грузил...
    - Смотри, в "столыпине" словимся. Сам будешь жалеть, что твоя мама твоему папе давала!
    - Да лучше бы бабушка твоя не родилась...
    - Да лучше б ты на трусах у папы засох...
    Лучшие друзья собирателей фольклора - это злоязыкие арестанты...

     
    Юрий Екишев
    "Россия в неволе"

    [ НАЗАД ]
  • Комментарии (0)
  •  
     
    События
    17-03-2016 Крымские узники Афанасьев и Кольченко в пыточных условиях колоний ИК-31, Коми, и ИК-6, Копейск
    13-03-2016 Избиение и фабрикация нового уголовного дела в отношении Сергея Мохнаткина
    13-03-2016 Борис Стомахин находится в состоянии сухой голодовки
    13-02-2016 Анонс пикета в защиту политзаключенных «Хватит фабриковать дела!»
    13-02-2016 Избит гражданский активист Евгений Куракин, преследуемый властями за защиту жилищных прав граждан
    26-12-2015 О ситуации политзаключенного Богдана Голонкова, дело АБТО по письму от 08.12.2015
    26-12-2015 Дайджест политрепрессинга декабря 2015 года
    18-12-2015 По политической 282-й начато преследование алтайского музыканта Александра Подорожного
    17-12-2015 Новый фигурант Болотного дела Дмитрий Бученков: политическая биография
    12-12-2015 Ильдар Дадин – первый осужденный «по уголовке» за несанкционированные мирные протесты

    Публикации
    01-02-2015 Жалоба о нарушении права осужденного Ивана Асташина на переписку
    24-01-2015 Владимир Акименков – об оказании помощи политзаключенным и преследуемым
    03-11-2014 Норильская ИК-15 препятствует Ивану Асташину в обращении в международные судебные инстанции
    02-11-2014 О деле и об оказании помощи политзаключенной Дарье Полюдовой
    02-11-2014 «Вечный штрафник» (о политзаключенном Борисе Стомахине)
    05-07-2014 Владимир Акименков: После Майдана Путин бешено закручивает гайки
    23-06-2014 Алексей Макаров: "Сердце моё - в Украине..."
    19-06-2014 Политзаключенный Иван Асташин (АБТО) о российской тюрьме
    24-05-2014 Дело Краснова и других: националисты, антифашисты и теракт на бумаге
    11-01-2014 Кто здесь самый главный политзек?

    Мнение читателей:
    18-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    17-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    14-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    10-11-2017  t9214071367  Гостевая книга
    08-11-2017  nexans millimat 150  Травля историков Александра Барсенкова и Александра Вдовина


    © «За волю!»
    Максим Громов Дружественные ЖЖ Наш ответ Чарли Мэнсону - Ян Мавлевич
    Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования